Viața lui Ștefan cel Mare

/continuare/

Capitolul 10

DESPRE SFÎRȘITUL RĂZBOIULUI CU CRAIUL OLBRIHT ȘI CELE DIN URMĂ RÎNDUIELI PENTRU VEAC, DUPĂ CARE ÎNGERUL A VENIT SĂ CERCETEZE PE ROBUL LUI DUMNEZEU ȘTEFAN-VOIEVOD CEL MARE ȘI SFÎNT

I

Așezîndu-se în cetatea sa la Suceava, măria sa Ștefan-Vodă a avut vreme pentru gînduri și socoteli politicești în tot cursul iernii. A avut vreme mai cu samă pentru că nu putea să se hodinească în lungul nopților. Asculta pînă într-un tîrziu șuietul vîntului și glasul depărtat al schimburilor de caraule pe ziduri. Gemea în așternut; îl dureau și-i amorțeau brațele.

— Asta-i otrava anilor, măria-ta, îi da lămurire vraciul cel tînăr de la Crîm. Căci Solom se dusese la strămoșii săi. Dar înainte de a trece spre Avraam, poruncise acestui nepot cu numele Aron, să vie la Moldova, încredințîndu-i și taina bolii măriei sale. Viața unui războinic, măria ta, e ca o năvală de ape. Cu vîrsta, aceste ape se alină, lăsînd să se așeze mîlul.

— Într-adevăr, vraciule, îmi umblă greu încheieturile brațelor; scîrțîie de atîtea trude.

— Mai ales brațul drept, măria ta ?

— Mai ales brațul drept.

— Apoi acela a lucrat rnai mult, mărite Doamne. Să vedem : am pus babe cunoscătoare din tîrg să caute și să afle o buruiană care crește numai la munte. Acea buruiană face o floare roșă o dată la noua ani și numai atunci o pot afla și cunoaște. Face un trandafiraș cît o țintă. Și are foițe subțiri și lungi. Pe lîngă buruienile mele, îmi trebuie și aceea.

— Ascultă, Aron, zise Domnul, ridicînd obrazu-i palid în lumina candelei. Pentru otrava anilor este o doftorie mai bună. Cînd îmi aduci acuma fierturile tale, într-adevăr parcă simt că mi se ușurează brațele ; însă atunci se deșteaptă piciorul.

— Prin fîntînica de la picior curge atunci răutatea, măria ta.

— Înțeleg, Aron. Tu ești ca și bătrînul Solom de înțelept. Ai ochii lui și aceeași pistrui, și aceeași barbă roșă. Ca și cum Solom, după ce s-a dus, s-a întors înapoi tînăr. Tot astfel, după ce ma duc, are să stea aici coconul meu Bogdan. Atunci am să fiu vindecat, intr-un loc de tihnă, la Putna. Află, vraciule, că mintea mi-a rămas în bună-stare. Cu toate doftoriile și poveștile tale, înțeleg că îmi vine vremea.

— Într-adevăr, mărite Doamne, timpul omului se  află scris în condicile lui Dumnezeu. Aici vraciul nu poate face nimic. Însă dacă-i iscusit vraci, împuținează durerea. Așa că pentru fierturile mele, îmi trebuiește buruiana de la munte. Pînă atunci, este doftorie însăși măria sa Doamna. Și mai am una, măria ta. Am știre de la Crîm. Au venit de acolo neguțători și i-am văzut astăzi. A fost iar război mare la Volga, măria ta, și Mengli Ghirai-Han a sfărîmat puterea lui Sidi-Ahmet; așa că în curînd nu va mai fi stăpîn al Hoardei de Aur decît Mengli-Han.

— Asta nu-i rău, vraciule, căci puterea lui Mengli se poate întoarce unde ne trebuiește nouă.

— Deci știi și măria ta ?

— Știu ; dar doftoria îți rămîne bună, căci știrea neguțătorilor întărește pe cea care mi-a venit de la sangiacul Silistrei, Bali-Beg. Poți să mă lași, vraciule. Fă tu singur fiertura și poftește pe măria sa Doamna să mi-o aducă aici, cu mînile sale.

Vești nouă, gînduri nouă.

Cum vine primăvara, trebuie făcută ispașă în Țara Lehiei. Pentru toată paguba din această toamnă, cîtă au săvîrșit-o atîtea oști ale lui Olbriht, trebuie făcută ispașă în Lehia la primăvară. Dacă nu va fi îndestulător, se va mai face o dată. Și nu-i destul nici atît.

S-ar părea că bătălia de la codru și cea care a urmat la Prut a încheiat niște socoteli mai vechi de la Colomeea. Și dacă se întoarce și paguba țării la primăvară și cînd va mai fi — pricina se stînge. Însă nu-i așa. Fapta lui Olbriht cuprinde în ea o primejdie, pe care oamenii de rînd n-o pot desluși. Nu-i atît faptul cît viclenia. În mintea lui Olbriht clocește gîndul viclean, să rupă lui Ștefan-Vodă brațul care a purtat crucea, să cuprindă țara Moldovei, să lipsească de moștenire pe Bogdan, feciorul măriei sale Ștefan-Vodă. Olbriht vrea să facă mai mult și mai rău decît păgînul. Cît va sta pe umerii Craiului acest cap cu gînduri de cotropire și nedreptate, nu poate fi pace pentru moștenirea lui Bogdan-Vodă. Acuma Olbriht are o îndoită pricină să se întoarcă asupra Moldovei : ca să-și răscumpere rușinea, și ca să îndeplinească numaidecît, cu orice preț, gîndul care nu-l părăsește. Nimic nu-i va mai părea bun și dulce în viață, pînă ce nu va călca în copitele cailor această țară. Numai cine nu cunoaște îndărătnicia acelui tînăr aprins, se mai poate îndoi de asta. Nu-i pot sta în cale nici clericii, nici nobilii ; are în el mărirea și fala ca o nebunie. Deci războiul de la Cozmin și de la Prut va trebui urmat și în primăvara ce vine, și în anul următor, fără cruțare, pînă la îngenuncherea lui Olbriht. Atunci se va lepăda și Lehia de dînsul. În vederea unei asemenea lucrări neapărat trebuitoare, Ștefan-Vodă a înoit soliile de pace cătră Țara Ungurească, a dobîndit iar de la Crîm și de la cneazul cel mare al Moscovei încredințările de alianță și a alcătuit și o înțelegere, necunoscută încă de nimeni, ou ginerele lui Sultan Baiazid, Bali-Beg, care stă la Silistra și poruncește peste tot olatul Mării.

Doamna Voichița intră cu pași nesimțiți, aducînd fiertură în filigean. Gustă din ea de două ori, o împinse la marginea măsuței și se așeză lîngă căpătăiul soțului său. Era încă tînără și frumoasă ; n-avea nici un fir de păr alb în cosițele care-i încununau fruntea.

— Măria ta, vorbi ea privindu-l cu luare-aminte, ai avut astăzi vești bune ?

— De unde știi ?

— Te cunosc de pe față, măria ta. Altfel n-aș ști, căci mie nu mi le împărtășești. Asta a fost una din mîhnirile mele în toată viața că n-am putut intra în sfatul cel de taină al măriei tale. Nu mă plîng că n-am avut acest drept în fața stăpînului meu ; însă acuma măria ta ai alt soț, bărbat împlinit, fecior al măriei tale. Cel puțin de el nu ascunde nimic, căci nu vei găsi mai bun sfetnic decît dînsul. Pe Bogdan l-ai așezat, cu jurămînt, urmaș al măriei tale. Ține-l deci cel mai aproape.

— Întăi am să-l învăț să păstreze tainele, zîmbi Vodă.

Doamna Voichița oftă, închizînd o clipă ochii. Soțul său îi cuprinse mînile.

— Doamnă, fii liniștită. Din ce am orînduit eu nimic nu se va clăti. Fiul măriei tale va sta voievod peste ce-i las și-ți va face bucurie cînd eu voi fi lipsa. Pînă atunci adă-mi fiertura asta a jidovului și dimineața și sara. Gustă dintr-însa, căci are minunată putere. Și ia-o căci nu-mi trebuiește. Domnia ta singură ești pentru mine doftorie îndestulătoare. Dacă vei face astfel și vei dori să știi mai puțin din cele ce nu trebuie să le știi, are să-mi fie și somnul liniștit. Și cînd am s-aud cucul la primăvară, am să iau pe feciorul măriei tale lîngă mine ca să-l învăț a cunoaște drumurile în Țara Leșască.

— Deci iar va fi război și pieire ?

— Fii cuminte, Voichiță, șopti măria sa cu blîndeță, mîngîindu-i fruntea. Dac-ai fost Doamnă, și ai avut prunc, și-l dorești voievod, apoi trebuie să cunoști că el nu poate avea alt meșteșug decît cel care i se cuvine. Am să ți-1 iau, ca să-ți fie drag el mai mult și eu mai puțin. Nu-i nevoie să spui nimic, nici să lăcrămezi. Bea fiertura și află că eu îl iubesc mai mult decît măria ta pe fiul nostru ; căci măria ta îți vezi numai grijile din clipă, ca o mamă, pe cînd eu le văd pe cele de mîne și priveghez.

Doamna oftă iar, încrucișîndu-și mînile pe sîn. Vodă părea că privește în bagdadie, însă o observa. Era vicleană și acum ca totdeauna, cu gîndurile ei anumite ; însă măria sa o cetea cu ușurință. Grija ei era ce face coconul Ștefan, feciorul lui Alexăndrel-Voievod, la Țarigrad. Grija ei era să afle ce partizani ar putea să aibă acest cocon între sfetnicii divanului. Grija ei era să-și ocrotească întru toate odrasla. Grija ei era să-l vadă încă o vreme în bună stare pe soțul său, ca să se întemeieze deplin așezămîntul lui Bogdan.

— Măria ta, ar trebui să guști jumătatea care a rămas din fiertură.

— De data asta am să te ascult, Doamnă. După aceea să tăcem, ca să auzim viforul de afară. Așa cum se frămîntă acest vifor s-au frămîntat zilele și grijile mele. După toate, vine însă o primăvară, cînd se încheie iar codrul. Să cerșim de la Dumnezeu pace, pentru cînd nu voi mai fi.

Vodă închisese ochii. Doamna ascultă un timp zvonul viforniței, apoi își aplecă fruntea peste acel trup bolnav, ansă încă neînduplecat.

II

După ce a prins a chita în dumbrăvi cucul, iai gospodarii și-au făcut numărătorile oilor și stupilor, după ce au semănat malaiul și griul de primăvară, nădăjduind încă un an de bielșug așa cum erau de mult obișnuiți în domnia lui Ștefan-Vodă, a ieșit poruncă la dregătorii din tîrguri și la curțile boierilor că măria sa chiamă la ispașă, după cuvîntul dat. Deci s-au alcătuit pilcuri de călărime, pe care dumnealui Luca Arbore, portarul Sucevei, le-a călăuzit în hotarul Pocuției. S-a întîmplat ca tocmai în același timp să se deștepte iar vînătorul cel fără hodină Crai Olbriht, care, pentru mîndria și slava sa, nu mai cunoștea liniște. Abia aștepta și el să se zvînteze căile ca să-și zbucnească mînia spre Moldova.

Într-o raită aprigă, cu cei mai iscusiți oameni ai săi, înconjură locurile unde stă fiara, sorindu-și mădularele bolnave. Norocul vînătorilor vine totdeauna ca într-o bătaie de vînt.

Deci podgheazurile leșești, trecînd Nistrul pe furiș, într-o singură zi au fost la Prut, iar într-a doua au aprins satele de sub tîrgul Botoșanilor. Cum spusese însă domnul Miecislav Dombrovschi, acea fiara era cu mult mai primejdioasă și mai înfricoșată decît își închipuie vînătorii nechibzuiți. Într-adevăr, călărimile ușoare ale palatinului erau intrate în Pocuția, însă oștenii în leafă aveau taberele în altă parte. Cînd s-a dat semn, s-a bulucit și prostimea din sate cu topoarele și coasele la vadurile Prutului și la strîmtori de păduri. Atunci acele pilcuri harnice ale vînătorilor au cunoscut și ele cumplită zdrobire. Multe mii de robi au fost puși cu grumazurile în jug, ca să are pămîntul amestecat cu sînge și să boronească ghindă, în acele locuri ale pieirii care pe urmă s-au chemat Dumbrăvile Roșii.

A fost strigăt în toată Lehia, nu atît pentru această sălbatică întîmplare, căci războiul n-are lege ; cît pentru nebunia cea nouă a lui Olbriht. Mînia și scîrba fără margini a lui Crai au cunoscut-o toate noroadele Republicii, în alte fapte și lovituri necugetate întoarse împotriva lor, ca și cum ele ar fi fost vinovate că vînătoarea n-a ieșit bine. A rămas neagră pomenire în această țară despre pieirea nobilimii la Cozmin și despre plugurile care au arat în sînge. Riga se învenina de obidă, cerșind în fiecare zi săbiei sale răzbunare ; așa încît socoteala bătrînului Voievod se dovedea dreaptă : acest vînător nu cunoștea truda. Îi trebuiau alte oști, și, ca să le poată năimi, amaneta bancherilor venețieni bunuri ale coroanei.

Atunci au venit pentru acea țară nevinovată și creștină ani înfricoșați, din pricina nebuniilor crăiești. Asta o mărturiseau cu înalt glas șleahticii în adunările lor. În luna lui mai a anului 98, Bali-Beg Malcocioglu sangiacul Silistrei s-a mișcat prin olatul Mării, deșertind o parte din luptătorii cetăților, și a lovit in Lehia pină la Liov, împînzind în jaf patruzeci de mii de oameni. Au trecut și au bîntuit cu repeziciune, încărcând nesfîrșită pradă.

Abia a părut că se alină acest vifor cînd, în luna următoare iunie, s-a deslănțuit altul de cătră Moldova. Stolurile lui Ștefan-Vodă au străpuns pînă la cetățile Tiribol și Podhaeț. S-au arătat la Braclav, la Liov și în Podolia. Hatmanul Arbore și vechiul pîrcălab Hărman au țintuit cap de zimbru în poarta cetății Przemysl. Cît a ținut această raită, măria sa Ștefan-Vodă și-a pus cort lîngă Sniatin și, după ce a rînduit pe opt drumuri convoiurile cu dobîndă, a pus pisării să însemne în izvoade noroadele din o sută de sate rusești, cărora le poruncise mutare peste hotar, în sloboziile Moldovei.

Castelanii și căpiteniile nici nu se desmeticiseră bine ; abia primiseră un rînd de porunci de la Crai, cînd alți curieri s-au învîrtejit peste cei dinainte. Intrau în Galiția tatarii. Aceia purtau arcan într-o mînă și sulița cu șumuiac aprins în alta. Au făcut și crîmlenii destulă tăiere, prădăciune și robie.

Alt zvon s-a ridicat, cum că, după ce trec tatarii, se întoarce Bali-Beg cu un număr de lucrători îndoit decît întâia oră.

Atunci, în disperare și cu brațele căzute, vînătorul a înțeles în sfîrșit ce are de făcut. Din veacuri bătrîne nu mai fusese acea țară de viteji și de cavaleri așa de slăbită și înjosită. La mijlocul lunii iulie, soliile de pace cereau intrare la Ștefan-Vodă. La 16 aprilie a anului următor 99, Hărman pîrcălab și Ivanciul pisarul s-au dus la Cracău în numele Voievodului lor și au iscălit liniștea, adică supunerea lui Olbriht. Însuși măritul Crai, de atîta inimă rea, căzuse la boală. Stătea în pat cu fața cătră părete și din cînd în and întindea îndărăt mîna spre cupar, ca să-și astîmpere cu vin arșița. Astfel a tot sporit în el fierea, pînă ce l-a înăbușit; și Dumnezeu a binevoit să-i dea astîmpărul morții nu multă vreme după aceea, iunie 1501.

III

Fiind în amurgul vieții sale și luptîndu-se cu suferința, Voievodul nu contenea să-și puie în rînduială ctitoriile și să ție statornicite rânduielile pe care le așezase. De și cu riga cel nou Alexandru, fratele răposatului Olbriht, avea o prietinie mai veche care întărise pacea legată, totuși măria sa nu primea să-și scoată din olatul Pocuției pîrcalabii. Căci acel ținut, moștenire de la uncheșii săi, înțelegea să-l lase feciorului său Bogdan-Vodă.    

În pragul veacului nou, stînd în cetatea Sucevei și primind de pretutindeni închinările, se întorcea cătră medicii săi, zîmbindu-le cu înțeles. O dată cu acei medici de la Apus — Matei de Murano sau Ieronim de Cesena sau lohan Clingensporn, care s-au oprit la căpătâiul său, privindu-1 duși pe gînduri și evocînd trecutul, au început a se perinda din nou soliile domnilor și crailor, vestind iarăși ridicarea lumii creștine împotriva otomanilor. Sanctitatea sa papa rostea iarăși vorbele vechi, cunoscând în acea Țară depărtată de la marginea barbarilor pe atletul lui Crist; Veneția, prin ambasadorii săi, își dădea din nou silința să sporească simțămîntul religios al principilor, deoarece, la asaltul infidelilor, pierdea iarăși o serie de colonii ; oameni de bună credință umblau la Buda și la Cracovia ; alții cu rece calcul socoteau armatele și foloasele; o clipă între fierturile de buruieni, oblojeli cu scamă și mîngîierile Doamnei Voichița, luptătorul pentru o nălucire își ridică fruntea și își încruntă sprinceana nouroasă. O chemare de demult a sufletului său îi zugrăvea vedenii noua pe păreții chiliei ; era ca o adiere mîhnită de bucium in munți cînd cade înserarea.    

Acuma nu mai este timp. La noapte va veni îngerul lui Dumnezeu să cerceteze această cetate.

Sfârșiturile oamenilor sînt îndărătnice și hursuze. Totuși, în cea din urmă iarnă, măria sa a dat călărimilor sale poruncă să potcovească buiestrașii, și le-a împins în Pocuția, urmîndu-le însuși măria sa in sanie. Între vracii săi, avînd alături călare pe Bogdan-Voievod, trase liniile nouă de hotar, ca să stea în veac pentru Moldova.

Puține din cele alcătuite de măria sa s-au schimbat. S-au prefăcut hotarele ; au trecut nodurile de oameni. Pretutindeni au rămas lăcașurile lui Dumnezeu ; în toate răzășiile stau uricele sale ; în toate cotloanele pămintului Moldovei amintirea războaielor pentru dreptate; cel din urmă urmaș al plugarilor de atunci cunoaște semnele măriei sale Ștefan într-un vad de ape, într-un pisc de stîncă, într-o ruină de pe un colnic. De patru veacuri și jumătate acea putere trăiește asupra Moldovei, ceea ce dovedește că anume oameni nu pier decît prin pulberea lor. Puterea lor adevărată stăruiește dincolo de ceea ce numesc oamenii de rînd moarte. La sfînta Putnă, unde măria sa și-a așezat singur mormîntul și piatra cu inscripție între flori de acantă, nu s-a stîns nici o clipă candela aprinsă în iulie 1504.

Sfîrșitul, între cele din urmă zvîrcoliri omenești, sub fierul roș care îi ardea plaga, între Bogdan-Voievod și doamna Voichița, care-i țineau mîinile de ceară stropindu-le cu lacrimi, a rămas al acelui trecut și al acelei singure clipe cînd Dumnezeu dînd semn, sufletul a fost eliberat de mucenicia acestei vieți. Diplomatul ascuțit, strategul teribil și prudent se scutura cu frunzele acelui an de jale. Spiritul rămîne în lucruri, în întocmiri și în suflete și încă încearcă a ne călăuzi pe căile viitorimii.

1934

Mihail Sadoveanu, cartea Viața lui Ștefan cel Mare

Datoriță culturii ruse…

/continuare/

4. „Rusificarea” — achiziție a sec. XX

Secolul XVIII se caracterizează printr-o izolare dublă a Moldovei pe plan extern. Instaurarea dominaţiei otomane în 1538 cu un regim sălbatic de asuprire economică s-a agravat în urma înrobirii fanariote spirituale. Înconjurată din nord şi din vest de lumea catolică – polonă, maghiară, din sud-est de tătari, Moldova era sortită sucombării spirituale. Nivelul cultural atins în veacurile XV – XVII, avînd rădăcini viguroase bizantin-slave, s-a redus la eforturile unor monahi, care prin strădaniile de a răspîndi învăţătura domnului, făceau şi unele încercări de culturalizare.

În perioada respectivă cu greu am putea vorbi despre careva contacte culturale moldo-slave. Ele presupun mişcări reciproce ale structurilor oficiale, bisericeşti, laice. Acestea în Moldova erau blocate. Rarele manifestări laice culturale erau sporadice şi unilaterale. Dar ele existau. Procesul gîndirii şi setea de lumină nu puteau fi oprite.

În perioada de la sfîrşitul veacului XVIII pînă la începutul veacului XIX Moldova prezenta, metaforic vorbind, un tărîm îngrădit, lipsit de orice posibilitate de a susţine legături cu forţe din afară. Astfel ea era nevoită să-şi menţină fiinţă, inclusiv fondul cultural, bazîndu-se exclusiv pe rezervele vitale interne bizantino-slave: credinţa, scrisul, limba, conştiinţa naţională, statală. Această insulă neolatinoslavă, înconjurată în mare parte de pagîni, era la mare departare de lumea slavă răsăriteană.

Aspiraţiile slave ale culturii moldoveneşti nu sînt un rezultat al politicii ruseşti. Ele sînt o continuare a forţei de influenţă a complexului cultural al Rusiei, a tradiţiei multiseculare moldo-ruse înrădăcinate în trecut. Erau o necesitate firească.

Rusificarea e o «achiziţie» ideologică a secolului XX.

Rolul mereu crescînd pe care îl joacă Rusia în eliberarea populaţiei pravoslavnice din spaţiul nipro-nistrean (Războaiele ruso-turce din 1735 – 1739, 1768 – 1774, 1787 – 1791) au trezit un viu interes faţă de istoria acestui popor, faţă de acest stat mare şi puternic, de care moldovenii legau speranţele pentru eliberarea ţării de sub robia turcească. O largă răspîndire (1725) capătă la noi versiunea moldovenească Viaţa lui Petru I samoderjeţ a toată Rusia, în 1773 apare la Iaşi în limba moldovenească Nacazul Ecaterinei II sub titlul Învăţătură a însăşi stăpînitoarei măriri Ecaterinii II

Numai prin interesul mereu crescînd al moldovenilor se lămureşte faptul ca în a doua jumătate a secolului XVIII devin din ce înce mai căutate manualele pentru cunoaşterea limbii ruse. În 1746 un oarecare Ștefan Ioanov copiază o Gramatica rusească însoţită de un vocabular bilingv ruso-moldovenesc. În 1755 mitropolitul Iacob Putneanul a contribuit la apariţia unui Bucvari, ori începutul învăţăturii… În 1773 arhimandritul Macarie compune o Gramatică moldovenească folosind ca model gramatica lui Meletie Smotriţkii tipărită în 1648 la Moscova…

Înscriindu-se pe linia tradiţionalelor legături dintre poporul moldovenesc şi poporul rus, interacţiunea culturală către sfîrşitul secolului XVIII semnalează unele deosebiri. Dacă vechea înrîurire rusă purta în bună parte un caracter religios, propriu orînduirii sociale ruseşti de atunci, influenţa culturii ruseşti de la sfîrşit de veac al XVIII-lea se răsfrînge asupra procesului general de laicizare a culturii moldoveneşti. «În acest sens influenţa rusă aduce o contribuţie dintre cele mai însemnate la înnoirea vieţii spirituale a Moldovei, la încadrarea în cultura şi civilizaţia modernă». – E.Levit. Aspecte ale contactelor culturale moldo-ruse de la sfîrşitul veacului XVIII şi începutul veacului XIX.//Limba şi Literatura moldovenească. 1972, Nr. 1. 28.

Exemplu concludent pentru stadiul de evoluţie al simbiozei spirituale moldo-ruse din perioada respectivă ni-l oferă creaţia lui Mihail Strelbiţkii, tipograf şi editor de cărţi la început religioase, iar apoi tot mai multe laice… Le vom menţiona pe acestea din urmă, la care M.Strelbiţkii a contribuit definitiv ca «gravor», «traducător», «alcătwitor», «tipograf» şi, evident, ca editor: Dicţionar ruso-moldovenesc, parte la Leţioane lui Toader Scoleriu (Iaşi, 1789); Curoaznică şi în scurt arătare…; Bucvari. Sau începere de învăţătură celor ce vor să înveţe carte cu slove sloveneşti (Iaşi, 1775, 1800); În scurt adunare numerelor … întru folosul celor ce vor vre a învăţa limba rusască şi moldovenească (Iaşi, 1789); Домашние разговоры, русские и молдавские, с приятельскими комплиментами. – De ale casii voarbe, rusăşti şi moldoveneşti (Iaşi, 1789)…

Дикционар молдовенеск-русеск. 1789

A editat şi cărţi de popularizare ştiinţifică: Calendar pe 112 ani, cuprinzînd Calendarul lui Petru, împăratul Moscovei, Vrednica de însămnare întîmplare a patru corabieri rusăşti … la anul 1743…

De la M.Strelbiţkii ne-a rămas a carte de format mic, culeasă cu vechi caractere moldoveneşti, ce se păstrează în fondul de cărţi al Bibliotecii Academiei Ruse din Sanct-Peterburg. Titlul complet este redat în două limbi: moldoveneşte şi rusăşte: Cîntec după răposare preluminatului cneazi Grigorie Alecsandrovici Potemkin Tavricescului, a marelui hatman şi de obşte arhistratig şi a feliuri de ordine cavaler, ce s-au întîmplat la octovrie în 5 zile, la amiază zi, în anul 1791, şi pentru alte schimbări în lume aceasta. S-au tipărit de la iubitorul neamului Moldovii L.S. în tîrgul Dubăsarii, 1793. – Песнь на кончину светлейшего князя Григория Александровича Потёмкина-Таврического, генерал-фельдмаршала и великого гетмана и разных ординов кавалера, последовавшую 1791 году, октября 5 числа, и протчия в свет сем перемены.

Кынтек пентру рэпосаре… Гр. Потьомкин. 1791

Prigonit de regimul turco-fanariot, la început de 1792, după pacea ruso-turcă de la Iaşi (decembrie 1791 – ianuarie 1792), cînd spaţiul est-nistrean a fost eliberat de turco-tătari, M.Strelbiţkii îşi mută tipografia în stînga Nistrului, la Dubăsari. Această faptă a lui M.Strelbiţkii a fost blagoslovită de împărăteasa Ecaterina II, care prin rescriptul din 16 mai 1792 a binevoit: «Protopopului moldovan Mihail Strelbiţkii … să i se dea pămînt la Dubăsari pentru stabilirea lui şi să i se dea voie sa-si instaleze acolo tipografie pentru tipărirea cărtilor grecesti, rusăşti şi moldoveneşti şi în alte limbi, stabilindui-se o pensie de 300 de ruble anual…» – ЗООИД, 1848. Т. 2. С. 217.

ESTE PRIMUL ÎN ISTORIE ACT OFICIAL DE «RUSIFICARE»!

Împărăteasa Rusiei Ecaterina II manifesta grijă pentru culturalizea moldovenilor: încurajează şi finanţează tipărirea de cărţi moldoveneşti, ruseşti

În 1953 cercetătorul ieşean Gh.Ivănescu a descoperit un exemplar necunoscut al culegerii de versuri Poezii noo de Ioan Cantacuzino, tipărita la Dubăsari în perioada 1793 – 1796. Ultima tipăritură care se atribuie lui M.Strelbiţkii este Bucvarul de la 1800.

М.Стрелбицкий. Букварь. Дубэсарь

Este mai mult decît regretabil că «activitatea cărturarului Mihail Strelbiţkii, moştenirea căruia reflectînd raporturi ruso-moldoveneşti în numeroase domenii ale culturii, n-a fost pînă acum studiata altfel decît bibliografic».

5. Mărturii istorice, culturale, politice

„Una din cele mai valoroase figuri culturale ale Moldovei din a doua jumătate a secolului XVIII este Varfolomeu Măzăreanu” (Gh.Bogaci). A învăţat la mănăstirea Putna, apoi la Kiev, la academie, consacrîndu-se activităţii culturale. În 1770, în componenţa delegaţiei ce exprima mulţămiri Ecaterinei II pentru eliberarea Moldovei, se afla Peterburg. A fost egumen al mănăstirii Solca, a fost «îndreptător al şcoalelor domneşti, episcopeşti şi mănăstireşti». A tradus din ruseşte fabulele lui Ezop, diferite cărţi cu caracter laic. Preocupat de istorie, a scris pe baza documentelor istoria cîtorva mănăstiri. Se ştie că V.Măzăreanu a compilat/alcătuit letopiseţe numai în limba moldovenească. După cum mărturiseşte un cercetător, difuzarea letopiseţelor «prin osteneala şi osîrdia lui Vartolomeu Măzăreanul» se făcea pentru că arhimandritul vroi ca Letopiseţul Ţării Moldovei «nu numai pentru a sa trebuinţă, ci şi a celor ce vor vrea să citească, iar dupa a mea moarte să fie a sfintei mănăstiri Solcai».

Opera de căpetenie a acestui distins cărturar o constituie Молдавской летописец. «Aceasta este prima istorie a Moldovei scrisă de un moldovan şi tradusă de el ruseşte la 1773. Ea constituie unul din cele mai grăitoare documente istorico-literare a recunoştinţei poporului moldovenesc faţă de poporul rus şi misiunea lui eliberatoare pentru popoarele subjugate în Balcani» (G.Bogaci, 1984). Motivele definitorii care l-au însufleţit pe V.Măzăreanu să purcedă la această lucrare, unică în istoriografia moldovenească, este că ea exprima «opinia publică comună la începutul războiului (1768 – 1774), a întregii societăţi moldoveneşti: atunci toată lumea credea, că, odată cu întrarea armatelor ruseşti, acest pămînt s-a eliberat pe totdeauna de jugul turcilor». V.Măzăreanu scria: «… prin nebiruitele oşti întregul cnezatal Moldovei a fost slobozit de sub jugul blestemat al turcilor».

Aceeaşi nădejde exprima autorul în încheierea letopiseţului: «Pînă aici s-a vorbit despre domnitorii Moldovei, de la cei dintru început şi pînă la cei de pe urmă, iar după asta cu ajutorul lui Dumnezeu armia rosienească a întrat în Moldova şi azi cnejia se află sub oblăduire moschicească». Pe parcurs, cînd vine vorba de Rusia, autorul nu scapă prilejul sa exprime sincera sa recunoştinţă şi veneraţie faţă de rolul civilizator al Rusiei în Balcani».

Al doilea motiv care l-a determinat pe istoric a fost autoritatea şi neţărmurita consideraţie a persoanei care i-a comandat realizarea operei. După cum aflăm din predislovie, Măzăreanu s-a apucat de lucru la porunca expresă a comandantului suprem al oştilor ruseşti din Moldova, contele P.A.Rumeanţev, apreciat în Moldova ca personalitate reprezentativă a Statului Rus.

«Luminăţia sa, înalt cîrmuitorul domn general-feldmarşal Piotr Alexandrovici Rumeanţev mi-au poruncit mie, celui prea mic, să scot cest Letopiseţ Moldovinesc din dialectul moldovinesc într-acel rosienesc.

Iar eu, smeritul, ca un adevărat fiu al acestei ale mele patrii, înalta poruncă a luminăţiei sale o am primit cu bucurie şi întru putinţa înţelegerii limbii rosieneşti alcătuitu-l-am şi l-am tălmăcit pre cest Letopiseţ, după cum se vede mai jos, în leatul 1773…

Şi pre cest Letopiseţ Moldovinesc l-am scos şi l-am tălmăcit eu arhimandritul Vartolomeu Măzăreanu, de la mănăstirea Solcăi, unde este hramul sfinţilor Petru şi Pavel». Молдавской Летописец a istoricului moldovan Vartolomeu Măzăreanu, «în calitatea sa de document istoric, cultural şi politic are o deosebită însemnătate pentru istoria relaţiilor moldo-ruse: la solicitarea unit înalt demnitar rus el a afirmat în scris încrederea şi recunoştinţa poporului moldovenesc faţă de eliberatorul său, faţă de poporul rus» (Gh.Bogaci).

Gheorghe Asaki iniţiator în multe domenii şi personalitate culturală precumpănitoare la sfîrşit de veac al XVIII-lea şi începutul celui de al XIX-lea, trebuie menţionat cel dintîi, şcoala sa, rolul său de îndrumător al instrucţiei publice, şi nu în ultimul rînd periodicele redactate de el au slujit multilateral lărgirea şi aprofundarea cauzei relaţiilor moldo-ruse în Moldova rămasă, după 1812, sub turci. În revista sa Icoana lumii (1840 – 1846) a publicat articolele Moskva, Statua lui Petru I numit cel Mare, despre campania de la Prut în 1711, Cazacii, Biserica sf. Ivan din Moskva, San-Petersburg ş.a.

Asaki a făcut parte din Comisia de redactare a Regulamentului Organic din Moldova de peste Prut, alcătuit sub preşedinţia lui P.D.Kiselev, a vizitat în 1830 Petersburgul… A tradus apoi Istoria Imperiei Rosiene (Iaşi, 1832 – 1833) de Ivan Kaidanov, pe care a închinat-o generalului P. Kiselev… Asaki a mai tălmăcit manualul rusesc Învăţătura hristiană (Iaşi, 1836) ş.a.

Informaţiile uimitor de numeroase şi divere, deşi sumare, răspîndite prin periodicele contemporane şi ediţii aparte demonstrează, că interesul faţă de viaţa rusească, în Moldova rămasă sub turci, era destul de mare. Gazetele vremii publicau coloane întregi de ştiri despre Rusia şi reproduceri din presa rusească.

În spiritul tradiţiei multiseculare Gh.Asaki nu numai a promovat permanent şi pe toate căile limba şi cultura rusă în Moldova, ci şi a fundamentat necesitatea vitală pentru moldoveni a cunoaşterii istoriei şi civilizaţiei Rusiei. În Înainte cuvîntare la istoria imperiei Rosiene de Kaidanov (traducere, Iaşi, 1832) Asaki afirmă: «Între istoriile moderne (nouă) acea a Rosiei ţînteşte mai cu samă a noastră luare-aminte. O naţie care, după a da gheografică şi politică stare, de curînd se păre menită a rămîne îngrădită…, de odată deşteptată de puternică ghenie…, o vedem aducînd în sînul ei măestrii şi ştiinţe, prin care repede înaintîndu-se în civilizaţie, au cuprins unul din cele întîi posturi între puterile Evropnii…

Spre a putea urma şirul istoriei noastre, adeseori trebuie să vorovim despre faptele rosienilor, care au pricinuit o totală reformă în a noastră fiinţă politicească şi în deprinderile naţionale.

Raportul sau legătura între istoria noastră cu acestei naţii vădeşte neapărată trebuinţă a le cunoaşte amîndouă». Întru confirmarea acestei realităţi «Gh.Asaki e cel dintîi om de cultură moldovan care a înţeles necesitatea învăţării limbii ruse pentru lărgirea culturii norodului moldovan… Primul profesor de limbă rusă a fost V.Pelteki, care, în curînd (1831) a şi tipărit primul abecedar…» – Din istoria pedagogiei romîneşti. 1957. P. 157.

Ceea ce l-a îndemnat pe Gh.Asaki să traducă Istoria imperiei Rosiene «a fost conştiinţa strînselor legături frăţeşti ce au existat de-a lungul veacurilor între poporul moldovenesc şi marele lui vecin de la răsărit, ceea ce implică cunoaşterea istoriei ruse pentru studierea trecutului neamului moldovenesc – adevăr mereu valabil» (E.Levit, 1979). La 29 aprilie 1818 împăratul Rusiei Alexandru I a aprobat Aşezămîntul obrazovaniei Basarabiei, care stabilea: «Oblastea Basarabiei păzeşte (păstrează) a sa închegare de norod, pentru acea îşi primeşte şi osăbit chip de ocîrmuire… Trebile la acea cîrmuire se vor lucra în limba rusască şi moldovenească».

6. În „totalitarim” … în romînism…

…În vîltoarea obştească, care a cuprins Basarabia în martie — decembrie 1917, au fost lansate, difuzate, publicate sute de apeluri, hotărîri, rezoluţii ale adunărilor ţăranilor, ale mitingurilor, congreselor soldaţilor, învăţătorilor, partidelor, cooperatorilor, preoţimii care cereau: «Autonomie Basarabiei!», «Pămînt ţăranilor!», «Limba moldovenească în şcoala, în justiţie, medicină!».

Şi totodată, aceste foruri, bunăoară, Programul partidului naţional moldovenesc (aprilie 1917), Adunarea ostaşilor moldoveni din garnizoana Odesei (8 aprilie 1917), Rezoluţia adunării delegaţilor din plasa Slobozia (jud. Bălţi) din 23 aprilie 1917, Hotărîrea adunării delegaţilor din volostea Lăpuşnei din 24 mai 1917, Programul Partidului progresist moldovenesc din Odesa din 31 mai 1917, Rezoluţia congresului corpului didactic moldovenesc din 25 — 28 mai 1917, Hotărîrea adunării delegaţilor din plasa Bujor jud. Lăpuşna din 3 iunie 1917, Hotărîrea sfatului deputaţilor moldoveni ofiţeri şi soldaţi din Odesa din 25 iunie 1917, Hotărîrea adunării sătenilor din Brînzeni jud. Orhei din 20 august 1917, Hotărîrea zemstvei guberniale din 19 – 22 septembrie 1917, Hotărîrea comisiei şcolare moldoveneşti de pe lîngă zemstva gubernială din 21 decembrie 1917 ş.a. au cerut ca limba rusă să se înveţe ca obiect aparte (deosebitor) în şcolile moldoveneşti.

Pentru a însuşi şi ocroti pătrimoniul spiritual al moldovenilor, în «şcolile de la ţară trebuie să se înveţe, pe lîngă limba moldovenească şi cea rusască» (Gh.V.Madan, 1907). Rezoluţia II a întîiului congres ostăşesc moldovenesc din 25 octombrie 1917 a stabilit: «Pentru apărarea drepturilor şi intereselor autonomiei Basarabiei, pe lîngă stăpînirea vremelnică (Guvernul Vremelnic de la Petrograd) să fie un împuternicit al neamului moldovenesc».

Declaraţia Sfatului ţării din 2 decembrie 1917 a proclamat: „Basarabia, sprijinindu-se pe trecutul său istoric, se declară de azi înainte Republica Democratică Moldovenească va întra în alcătuirea Republicii Federative Democratice Ruseşti ca părtaş cu aceleaşi drepturi». – Şt.Ciobanu. Unirea Basarabiei. Studiu şi documente. Chişinău, 1993. P. 86 – 180.

Aşa cum a fost 105 ani de-a rîndul, din 1812, cînd a fost eliberată de sub turci.

Astăzi dreptul moldovenilor de a învăţa şi a întrebuinţa limba rusă este ocrotit de Constituţie (art. 13.2), de Legea cu privire la funcţionarea limbilor, de Legea organică Concepţia politicii naţionale a Republicii Moldova

Strădaniile tot mai agresive a neonaziştilor romîni de a anula aceste drepturi echivalează cu nimicirea naţiunii moldoveneşti, cu lichidarea Statului Moldovenesc. Aceasta-i realitatea crudă

De acum plutim în obscurantism, în neştire…

«În cei cincizeci de ani de totalitarism sovietic, noi, moldovenii, datorită culturii ruse, am lansat în circuitul culturii universale nume de prestigiu precum Maria Bieşu, Ilie Bogdesco, Emilian Bucov, Nicolai Corlăteanu, Vladimir Curbet, Eugeniu Doga, Ion Druţă, Aurel David, Mihail Grecu, Emil Loteanu, Sofia Rotaru, Eugeniu Russev, Victor Teleucă, Petru Ungureanu, Spiridon Vangheli, Grigore Vieru, Igor Vieru, Mihail Volontir…

De cînd cu cultura romînească, nu că în lume, dar nici în Romînia de noi, moldovenii, nu se mai aude nimic». – Viorel Mihail. Săptămînă, 6.08.2010.

Vasile Stati

Datorită culturii ruse…

1. Parte a comunității spirituale slave

Caracterul popular-ştiinţific al prezentei lucrări ne îndeamnă să reducem simţitor comentariile, lămuririle (savantlîcoase) a faptelor, proceselor (doar a unora) larg răspîndite şi cunoscute. Inclusiv a falsurilor romîneşti ridicole, repetate intermitent, adică neîntrerupt. Vom reactualiza, pe cît ne-a fi cu putinţă, numai fapte, generalizări, constatări neîndoielnice…

Într-o conferinţă ţinută la Academia romînească (octombrie 1919) Şt.Ciobanu, absolvent al Universităţii (ruseşti) din Kiev (1907 – 1911), fost ministru al Republicii Moldoveneşti (1917 – 1918), apoi ministru în mai multe guverne romîneşti, care în 1940 a votat împotriva eliberării «Basarabiei» de jugul romînesc, schiţînd «fazele prin care a trecut cultura naţională la «romînii» (?) basarabeni, în timpul stăpînirii ruseşti, a arătat cum s-a oglindit (??) această cultură în viaţa unui popor, pe al cărui suflet cată să se altoiască o cultură străină».

Mai pe moldovenie spus, neoromînul din Talmaz Șt.Ciobanu, pălit de grija «romînilor» basarabeni, vrea să-i lumineze cum pe sufletul/cultura acestor «stăpîniţi de ruşi» «cată să se altoiască o cultură străină, adică rusească».

În numele măreţului scop – «cunoaşterea sufletului poporului «romînesc» (???) din Basarabia», Şt.Ciobanu în 1923 a editat în Chişinăul cotropit de romîni volumul Cultura romînească în Basarabia sub stăpînirea rusească.

Academicianul moldovan Eugeniu Russev, cercetînd legăturile multiseculare ale Moldovei cu lumea slavă, a demonstrat, că încă de la începuturi, din veacul al XIV-lea, Statul Moldovenesc susţinea legături cu slavii de sud, prin mijlocirea cărora şi-a îmbogăţit pătrimoniul însuşînd realizări din cultura Bizanţului. Mai ales după căderea Ţării basarabilor/Ungrovlahiei (1369), Serbiei (1389), Bulgariei (1393) sub stăpînirea otomanilor, au prevalat relaţiile moldovenilor cu polonii, rusii/rusinii din Rusia de Sud-Vest, cu ruşii moscoviţi.

Relaţiile multilaterale dintre ţara Moldovei şi Marele Cnezat al Moscovei, începînd cu anii 80 (sec. XV), erau determinate de lupta împotriva duşmanilor comuni: Polonia panilor, mai tîrziu – contra Porţii Otomane. Contactele economice (comerciale), interesele politice comune erau stimulate de credinţa pravoslavnică, comună moldovenilor, rusinilor, ruşilor.

«Propăşirea culturală a ţării Moldovei este de neconceput, – conchide pe bună dreptate E.Russev, – fără binefăcătoarea înrîurire a Bulgariei, Serbiei, Poloniei, Rusiei de Sud-Vest, a Rusiei Moscovite, ce s-a exercitat asupra culturii moldoveneşti medievale, atît celei materiale, cît şi spirituale». – De la Moscova luceşte lucoare. Chişinău, 1979. P. 4.

Crearea de către misionarii Chiril şi Metodiu a alfabetului chirilic (862 – 863) a îngăduit neolatinilor nord-dunăreni, întîi de toate volohilor/moldovenilor, să-şi fixeze în scris tradiţiile şi începuturile propriei istorii. Istoricul E.Zahos-Papazahariu constată (1972): «Fărîmiţarea Imperiului (roman) de Răsărit a permis culturilor locale – a Serbiei, Bulgariei, Moldovei, Valahiei şi altora să-şi confirme independenţa şi să-i imprime acesteia o organizare statală, necesară pentru a se păstra şi pentru ca tipurile locale de vorbire să se manifeste în calitate de limbi de înaltă cultură». În această perioadă «cură şi aflatul slovelor cu care şi scrisoarea de la sîrbi amu, după a doua descălecătură de Dragoş vodă aice în ţară» (M.Costin, 1675//Opere. Bucureşti, 1958. P. 272).

După cum a demonstrat prestigiosul lingvist romîn, academicianul Sextil Puşcariu, adoptarea grafiei chirilice/slavone la necesităţile tipurilor de vorbire neolatine, întîi de toate, a limbii moldoveneşti «a avut loc, în general, fără dificultăţi, pentru că un număr mai mare de buchii a îngăduit să se găsească semnele corespunzătoare pentru sunetele, care erau redate prin alfabetul latin într-un mod cu totul necorespunzător» (Puşcariu S. Die rumanische Sprache ihre wesen und ihre volkishe Pragund. Leipzig, 1943. S. 101).

Cu toate acestea, „întrebuinţarea grafiei chirilice a fost admisă în Moldova de Vest numai pînă în perioada, cînd naţionaliştii romîni (cu apucături native antislavone) au impus în calitate de alfabet oficial Romîniei literele latine” (E.Zahos-Papazahariu. P. 158), care nu acoperă bogăţia şi diversitatea sonoră a limbilor neolatine, mai ales, ale limbii moldoveneşti. Academicianul Sextil Puşcariu, somitate lingvistică, sublinia: «Încercările de a schimba buchiile chirilice cu semnele latine, care sînt mai puţine la număr şi nu sînt apte de a reda adecvat anumite sunete ale limbii moldoveneşti (şi ale celei valahe), s-au ciocnit chiar de la început de mari greutăţi» (S.Puşcariu. Op. cit.). Neghioabia alfabetică rromînească – de dragul rromî(â)nismului, nu-i aşeea!, «naţia filologică», rromînească, dăsigur!, nu numai că nu a stîrpit-o, ci chiar a îngroşat-o prin î < a!, impunînd scrierea neghioabă rromînească şi moldovenilor: cu o literă pentru trei sunete: a, â, ă; cu două litere surde/moarte: h, i post c, g; cu o literă pentru două sunete: g… Cît n-ar fi de idioată, agramată, această scriere, dar e rromînească! Numai nu slavonă… Şi fiindcă, veni vorba… Referitor la impunerea forţată a buchiilor latine în Moldova de Vest la mijlocul secolului XIX istoricul romîn N.Grigoraş a tras concluzia: «În Moldova opoziţia contra alfabetului latin a continuat… Spre deosebire de Muntenia, măsura care preconiza înlocuirea alfabetului chirilic în şcoli prin alfabetul latin a intîmpinat opoziţia unui numeros grup de profesori şi intelectuali. Mulţi din aceştia au insistat ca alfabetul slavon să rămînă un instrument de învăţămînt, fiindcă altfel se lua absolvenţilor şcolilor posibilitatea de a cunoaşte manifestările culturale anterioare ale poporului.

Minoritatea care a susţinut înlocuirea totală a alfabetului chirilic cu cel latin, sprijinită de oficialitatea (tare rromînească din Ferentari), urmînd exemplul din ţara rromînească, a ieşit învingătoare» (N.Grigoraş, 1960. P. 133). O fi avînd dreptate preşedintele T.Băsescu, cînd a declarat: «Şcoala noastră (rromînească!) scoate tîmpiţi!».

Aşadar, însuşirea scrisului slavon, pe de o parte, «a avut urmări favorabile pentru dezvoltarea culturii moldoveneşti medievale prin ataşarea ei la strălucita cultură bizantină, apoi a slavilor în general». «Limba slavonă, scrisul slavon a constituit canalul prin care se exercita binefăcătoarea înrîurire culturală asupra Moldovei, la început a Bizanţului şi a sud-estului european, a Rusiei de Sud-Vest, apoi a Rusiei Moscovite» (Vezi Istoria literaturii moldoveneşti. Vol. I, 1986. P. 37).

S-a demonstrat cu lux de exemple că în veacurile X – XV în sud-estul Europei existase «o comunitate literară, din care au făcut parte slavii de sud şi cei din est, precum şi neamurile romanice răsăritene (moldovenii, ungrovlahii). Toate aceste popoare (şi moldovenii, evident) aveau atunci acelaşi scris, se foloseau de aceeaşi limbă cea slavonă» (Д.Лихачев. Развитие русской литературы X XVII вв. Л., 1973. С. 45). Aceasta este una din caracteristicile fundamentale ale culturii moldoveneşti. Reamintim: actele oficiale ale Moldovei (sec. XIV – XVI) sînt scrise în limba slavonă cu caractere slavone, textele religioase s-au păstrat în slavona de redacţie slavă meridională; literatura istorică – letopiseţele moldo-slavone au fost scrise în redacţie est-slavă pînă în veacul al XVII-lea; cronicile moldoveneşti din veacul XVII, ca şi actele oficiale pînă în 1991, sînt scrise moldoveneşte cu alfabet slavon. Aşadar, putem afirma cu certitudine că la temelia culturii moldoveneşti, scrisului moldovenesc stă limba slavonă, scrisul slavon.

Cel mai vechi, ajuns pînă la noi, text istoric scris slavoneşte este Pomelnicul mănăstirii Bistriţa, început în 1407 şi continuat pînă în 1552.

O altă particularitate a dezvoltării culturii moldoveneşti o constituie contribuţia ei la cultura popoarelor est-slave. Înrîurirea culturală reciprocă presupunea nu numai receptarea valorilor altor popoare, bunăoară, a moldovenilor de la slavi, dar şi împărtăşirea realizărilor spirituale create în mediul etnic dat, de pildă – moldovenesc. Transplantarea literaturii bizantino-slave s-a produs şi în Moldova, ţara noastră fiind un «focar emiţător», punte de legătură între culturile arealului bizantino-slav şi cele din spaţiul est-slav. Munca de copiere, ornamentare a manuscriselor slavone în scriptoriile mănăstirilor Neamţ, Putna ş.a. s-a încununat cu elaborarea unor capodopere ale artei medievale europene, cum ar fi Tetraevanghelul meşterit de iscusitul caligraf şi miniaturist Gavriil Uricariul la 1429. Statornicind o originală tradiţie literară, Gavriil Uricariul şi ucenicii săi «definitivează originalul tip caligrafic, imprimînd monumentelor de scris moldovenesc anumite trăsături deosebitoare, ansamblul acestor caracteristici constituind stilul grafic, cunoscut în ştiinţă sub denumirea de izvod moldovenesc» (Istoria literaturii moldoveneşti, 1. P. 42).

Pagină din Evangheliarul executat de Uricariul. 1429

Pe această cale «scrisul slavon pe de o parte cunoaşte o mare înflorire», pe de alta, aduce anumite contribuţii la răspîndirea în Rusia de Sud-Vest şi Rusia Moscovită a literaturii bizantino-slave. Acest proces este constatat şi apreciat atît de cercetătorii ruşi D.Lihaciov, V.Şcepkin, cît şi de autori străini.

2. „A doua influență sud-slavă”

Respingînd scornirile istoricilor străini, care încearcă să pună la îndoială originalitatea culturii şi limbii poporului moldovenesc, autorul vest-german E.Volkl în articolul Moldova şi «a doua influenţă sud-slavă» (Revues des Sud-Est europeenes, 1973. T. XI, Nr. 73) constată că Moldova «a jucat în lumea spirituală postbizantină a Europei de Est şi de Sud-Est un important rol dublu, care constă în ocrotirea tradiţiilor bizantine şi în transmiterea lor mai departe slavilor răsăriteni» (P. 475).

Cercetînd în ansamblu situaţia geografică, cultural-istorică a Moldovei, E.Volkl conchide: «După cum în 1487 – 1497 apare stilul arhitectural tipic moldovenesc, tot astfel se dezvoltă şi stilul scris al alfabetului chirilic, ce se caracterizează printr-o deosebită frumuseţe, armonie a liniilor, prin eleganţa ornamentului – aşa-numitul «izvod moldovenesc»… În fond, izvodul moldovenesc constituie o variantă regională a limbii slave vechi literare cu diferite particularităţi lingvistice şi ortografice…» (P. 476).

Referitor la activitatea fructuoasă a lui Gavriil Uricariul, E.Volkl afirmă: «Mulţi cronicari care scriau în maniera lui, printre ei este şi nu mai puţin vestitul Teodor Mărişescu, au întrat în istorie… «Izvodul moldovenesc» a servit ca model nu numai pentru Valahia şi Transilvania, influenţa lui s-a răspîndit prin regiunile rusine (Rusia de Sud-Vest) pînă chiar la Moscova… În regiunile rusine în sec. XVI – începutul sec. XVII acest fel de a scrie de origine moldovenească era folosit pe larg» (P. 476).

Elaborarea şi afirmarea izvodului moldovenesc este o dovadă concludentă că numai însuşînd valorile bizantino-slave adînc împlîntate în fondul spiritual autohton şi creator adaptate, cultura moldovenească, exprimînd felul de a fi al moldovenilor, a adus o contribuţie merituoasă la îmbogăţirea pătrimoniului european.

Anume în maniera caligrafică a izvodului moldovenesc sînt scrise primele documente moldoveneşti – hrisoavele domneşti de la sfîrşitul veacului al XIV-lea. La începutul secolului XV în mănăstirile moldoveneşti Bistriţa, Neamţ, Putna ş.a. sînt transcrise slavoneşte în izvod moldovenesc texte bisericeşti, primele încercări hagiografice (despre vieţile sfinţilor).

Consolidarea pe plan intern şi afirmarea în circuitul extern a Statului Moldovenesc în perioada îndelungatei domnii a lui Ştefan al III-lea cel Mare au contribuit decisiv la înflorirea culturii moldoveneşti în haină slavonă, la statornicirea ei definitivă în patrimoniul spiritual european, inclusiv în circuitul valorilor general – slavone.

Pentru confirmare vezi: Repertoriul monumentelor şi obiectelor de artă din timpul lui Ştefan cel Mare. Bucureşti, 1958. 286 pag.; Cultura moldovenească în timpul lui Ştefan cel Mare. Bucureşti, 1964. 624 pag.; Primele istorii ale Moldovei. Cronografia moldo-slavonă. Chişinău, 2007. 328 pag.

Cît n-ar fi de dureros şi jalnic, dar Ţara basarabilor/Ungrovlahia/Muntenia (azi «Romînia») nu are ce alătura la această bogăţie moldovenească veşnică, de nepreţuit şi de neconceput fără contribuţia slavilor.

Avea toată dreptatea marele istoric romîn Nicolai Iorga, cînd menţiona că «de la Teoctist (mitropolit al Moldovei pe vremea lui Ştefan al III-lea) porneşte un şir neîntrerupt de cărturari de slavoneşte, pe un timp cînd în Ţara basarabilor/Ungrovlahia (N.Iorga născoceşte «Ţara romînească») necontenitele lupte pentru domnie opreau orice silinţi spre lumină, spre artă» (N.Iorga. Istoria literaturii romîneşti, vol., ed. II-a. Bucureşti, 1925. P. 99).

În vremea glorioasei domnii a lui Ştefan cel Mare în Moldova, afară de numeroase culegeri religioase, ia naştere istoriografia naţională în limba slavonă, care în dezvoltarea sa se baza nu numai pe cronicile bizantine, sud-slave şi vechi ruseşti, dar şi pe creaţia populară moldovenească: legende, balade

Primul letopiseţ moldovenesc în limba slavonă a fost alcătuit la sfîrşitul veacului al XV-lea din porunca lui Ştefan cel Mare cu menirea de a proslăvi luptele eroice biruitoare duse de viteazul voievod pentru apărarea Moldovei. Letopisania moldovenească oficială în limba slavonă a fost continuată şi în secolul XVI, devenind mai bogată în conţinut şi mai expresivă.

Letopiseţele moldo-slavone din veacurile XV – XVI au o valoare istorico-culturală deosebită. Prin bogăţia lor, diversitatea tematică şi modul de expresie ele au pus temelia istoriografiei moldoveneşti – fenomen unic în această zonă a Europei. Acest tezaur «îi deosebeşte pe făuritorii ei moldoveni de reprezentanţii altor ramificări ale masivului romanic răsăritean (vlahi, valahi)». – S.Cibotaru ş.a. 1974.

Este o realitate crudă, ruşinoasă, că în Ungrovlahia/Muntenia din aceeaşi perioadă nu exista nici un fel de cronografie în adevăratul înţeles al cuvîntului. Această realitate entoculturală este demult consemnată. Cunoscutul istoric literar romîn G.Ibrăileanu constata: «Prin cultura slavonă, prin istoriografia slavonă exista în Moldova o mai mare deprindere culturală, se acumulase un mai mare fond pentru viitoarea tradiţie…». – G.Ibrăileanu. Spiritul critic în cultura romînească. Chişinău, 1997.

3. „Apogeul culturii moldovenești”

Valorile şi experienţa acumulate, influenţa binefăcătoare continuă a legăturilor politice şi culturale dintre Moldova, pe de o parte, şi Rusia, pe de altă parte, au contribuit la dezvoltarea în ascendenţă în veacul XVII a culturii moldoveneşti. Cu ajutorul moldovanului Petru Movilă, devenit mitropolit al Kievului în 1640 la Iaşi a fost deschisă Academia slavono-greco-latină – prima instituţie de învăţămînt mediu şi superior din Moldova. Un an mai tîrziu a fost deschisă prima tipografie. În această perioadă se afirmă literatura moldovenească scrisă în limba moldovenească, se înmulţesc traducerile moldoveneşti a cărţilor bisericeşti, prima fiind Cazania mitropolitului Varlaam…

Chirilița în care a fost tipărită Cazania lui Varlaam

Examinînd situaţia, N.Iorga a tras concluzia: atunci, cînd pe la mijlocul secolului XVII Varlaam s-a urcat în scaunul mitropolitan al Moldovei, el a găsit «mai multe manuscripte gata de tipar», decît în Muntenia, şi, ceea ce este de remarcat în mod special, că ele erau scrise «într-o limbă mult mai puternică, mai sună sunătoare şi mai plină de viaţă». – N.Iorga. Op. cit.

Apogeul culturii moldoveneşti din sec. XVII – începutul sec. XVIII îl constituie creaţia «marilor cronicari moldoveni». Istoricii moldoveni Gr.Ureche (1590 – 1645), Miron Costin (1633 – 1691) şi Ion Neculce (1672 – 1745) se află pe o treaptă categoric superioară faţă de predecesorii lor, călugării alcătuitori de letopiseţe. Creaţiile istorice moldoveneşti din perioada menţionată, începînd, de fapt, cu Letopiseţul cel Moldovenesc (pierdut) al lui Eustratie Logofătul (1632) «sînt în fond nişte opere pline de o adevărată erudiţie istorică şi de o variată bogăţie de date, pătrunse de profunde idei filosofice şi de o concepţie social-politică consecventă, publicistice prin orientarea lor şi pregnante prin stil şi limbă». – S.Cibotaru ş.a. 1974.

Istoriile Moldovei scrise de Gr.Ureche, Miron Costin, Nicolai Costin, Ion Neculce «întrec cu mult tot ce s-a creat în acest gen în Muntenia!».

G.Pascu, lingvist şi istoric literar romîn mărturisea: «Moldovenii şi cronicarii moldoveni au exercitat o influenţă aşa de puternică asupra muntenilor şi cronicarilor munteni, încît aceştia din urmă, de pe la 1650, au început să adopte terminii moldoveneşti «munteni«, «Ţara muntenească«, «muntenesc» în loc de «rumîn«, «Ţara rumînească«, «rumînesc«». – G.Pascu. Istoria literaturii romîne din secolul XVII. Iaşi, 1922.

Vechimea tradiţiilor culturale, interesul mereu crescînd al străinilor faţă de realităţile est-carpatice explică încadrarea relativ rapidă a Moldovei în aria civilizaţiei şi ideologiei la sfîrşitul sec. XVIII şi începutul sec. XIX. Războaiele ruso-turce din 1735 – 1739, 1768 – 1774, 1787 – 1791, 1806 – 1812, care au zdruncinat Poarta Otomană, slăbind asuprirea popoarelor pravoslavnice subjugate, au lărgit şi aprofundat relaţiile moldovenilor cu poporul rus, care s-au răsfrînt primenitor asupra vieţii social-culturale.

Scrutînd perioada anilor 1768 – 1812, cuprinzînd trei războaie îndelungate ruso-turce, N.Iorga atrăgea atenţia, că «Moldova a trăit în această epocă jumătate din viaţa sa aproape supt stăpînirea Divanurilor (consilii de stat) conduse şi controlate de comandanţii ruseşti supt influenţa ideilor şi sentimentelor, de care erau călăuziţi ruşii în acest timp». «Aşa încît, – conchide istoricul, – putem zice, că Moldova a făcut parte, în timp de vreo 20 de ani din 50, dintr-un stat a cărui organizare politică şi orientare culturală, ale cărui forme materiale şi spirituale erau europene». – N.Iorga. Istoria literaturii romîne în secolul al XVIII-lea, vol. II. Bucureşti, 1901. P. 9.

Specificul culturii moldoveneşti se caracterizează nu numai în «legătura ei organică cu cultura popoarelor slave vecine, în primul a ruşilor». Influenţa rusă în Moldova a avut şi are o însemnătate deosebită la mijlocirea pătrunderii în societatea moldovenească a gîndirii europene înaintate, întîi de toate a iluminismului în confruntare cu obscurantismul medieval. Pe de altă parte, «Mai multe cărţi – manuscrise moldo-slavone se păstrează în diferite biblioteci din Peterburg, Kiev, Kracov, Lvov, Pscov, Ircutsc…» (G.Bogaci. Alte pagini de istoriografie literară. Chişinău, 1984). «Bunăoară, la Biblioteca publică «Saltîcov-Şcedrin» din Peterburg, alături de manuscrisul De neamul moldovenilor de Miron Costin, de culegerea Facerea lui Gheorghe Cuporescul, se află şi un «dicţionar ruso-moldovenesc» de la sfîrşitul secolului XVII, cuprinzînd aproape 10 000 de cuvinte… A aparţinut vestitului colecţionar, contelui F.A.Tolstoi (1758 – 1849)…».- G.Bogaci. Op. cit. Cel mai statornic şi influent focar de răspîndire a culturii moldoveneşti pînă în perioada modernă a fost biserica. Preoţimea moldovenească, trecută în mare parte prin şcoala de la Socola (localitate lîngă Iaşi, cu o vestită mănăstire), reprezenta în acea vreme «clasa intelectuală, avea tradiţiile ei moldoveneşti, susţinînd cele mai strînse legături cu poporul» (Şt.Ciobanu, 1923).

М.Костин. Де нямул молдовенилор. 1686

«Înrîurirea cărţii ruseşti prin stabilirea în Moldova a tipografilor şi cărturarilor ruşi a fost nu numai de ordin strict cultural, ci şi tehnic, tipăriturile noastre împrumutînd de la cele ruseşti caracterele titlurilor, prefeţelor şi literelor. În cărţile noastre pătrunde chiar limba slavono-rusească din tipăriturile ruseşti. Tot atît de pronunţată este şi influenţa gravurii ruseşti asupra celei locale» (G.Bezviconi, 1962). În colecţiile ruseşti s-au păstrat diferite manuscrise moldoveneşti cu titluri, iniţiale, ferecături după modelul celor slavono-ruse, bunăoară, cele provenite de la mănăstirea Dragomirna: Apostolul din 1610, Culegerea (1615), Evanghelia (1615) ilustrată de Teofil din Voroneţ… Este de menţionat, că manuscrisele moldoveneşti – monumente de artă decorativă de înrîurire slavono-rusă în bună măsură au fost alcătuite/înfrumuseţate de ierarhi moldoveni: Alexandria (1562) – din porunca mitropolitului Grigorie al Moldovei; Psaltirea (1616) scrisă şi decorată de mitropolitul Anastasie Crimca; Psaltirea (1619) a fost scrisă de Efrem de Rădăuţi…

Vasile Stati

/va urma/

Viața lui Ștefan cel Mare

Capitolul 9 (continuare)

III

Vînătorul deci și-a desăvîrșit pregătirile în vara acelui an 96. Trimeșii tainici ai lui Olbriht-Crai se țeseau spre Buda. În acest timp, în luna lui iulie, de la Bogdan-Serai din Țarigrad pornea o solie de jale, alcătuită din slujitori bătrîni ai lui Alexăndrel-Voievod. Măria sa Alexăndrel-Voievod răposase, între puținii săi credincioși, pe acel țărm străin, sfîrșit de o suferință care-l rodea de cîtva timp și căreia nici un vraci grec ori italian nu-i găsise pricina. Slujitori împărătești însoțeau pe moldoveni aducînd carte de la Poarta marelui vizir, în care se cuprindeau și cuvinte de mîngîiere ale măritului sultan. Veneau tovărășie și cuvioși monahi de la prea sfînta patriarhie, cu binecuvintare de la slăvitul stăpîn al ortodoxiei. Toți au ajuns cu această veste de mîhnire la Suceava, iar dregătorul marelui vizir a adaos știință că văduva măriei sale Alexăndrel-Vodă rămîne cu coconul domnesc al răposatului la Bogdan-Serai. Iar măria sa Ștefan-Vodă să se mîngîie, căci așa a fost voința lui Dumnezeu ; și măria sa să binevoiască a primi să rămîie la Țarigrad, subt ocrotirea Porții, în locul prințului răposat, prințișorul său, coconul Ștefan.

Vodă s-a dus la Putna, să petreacă singur trei zile de umilință, avînd cu sine puțini curteni. A stat într-o chilie săracă postind și a ascultat toate slujbele de zi și de noapte ale cuvioșilor monahi și pomenirile morților săi, între care se adăogea și fiul său prea iubit. De la acea întristare, măria sa Ștefan s-a întors la Suceava și a așteptat să-i vie solii vestiți de la Crai-Olbriht. Solii se închinau și arătau cîtă părere de rău simte în inima sa craiul lor. Atunci unii sfetnici bătrîni au băgat de samă un zîmbet ușor pe obrazul Domnului. Și ei cunoșteau, ca și Vodă, că mișcarea de oști a leșilor nu poate să mai întîrzie. Acum cînd Vodă e lovit în suflet, se cuvine să fie copleșit de război. Slăbit fiind, va fi zdrobit mai ușor.

La începutul lunii septemvrie a anului nou 97, oștile Craiului începură a se urni din taberele lor. Se aștepta cu mare pohfală și ospețe sosirea strălucirii sale Olbriht. La șleahurile crăiești din Galiția și la drumurile moldovenești din Țara-de-Sus, la hanuri, neguțătorii și gospodarii vorbeau slobod despre războiul de la Moldova. însă dregătorii regești urmau a striga norod în leafă pentru război împotriva păgînilor.

La Colomeea, unde se statornici în popasul cel dintâi curtea Craiului se înfățișară, cu stemele Moldovei și călăreți, doi boieri mari ai lui Ștefan-Vodă, dumnealui logofătul Tăutu și vistiernicul Isac. Cerură intrare la strălucirea sa Olbriht și pășiră înaintea jîlțului regesc, între curtenii, sfetnicii și căpitanii Lehiei.

— Prea luminate și prea puternice Crai, s-a închinat dumnealui logofătul Tăutu, îngăduie supușilor măriei tale să aducă plecată salutare de la domnul lor Ștefan-Voievod. Măria sa Ștefan-Vodă a înțeles din soliile strălucirii tale că, în sfîrșit, Domnul Dumnezeu s-a milostivit pentru binele creștinilor, sporind înțelepciunea mai marilor lumii. Domnul nostru Ștefan-Vodă a înțeles de la aceste solii că luminarea ta vrei să bați război la cetățile Mării, ca să le cîștigi iarăși pentru drept credincioși. Foarte mulțămește domnul nostru strălucirii tale și trimete prin noi cuvenite daruri : treizeci și trei de jderi și șapte lupi. Și roagă Domnul nostru pe strălucirea ta să binevoiască a nu trece hotarul la Moldova, ca să nu strice oștile strălucirii tale țara. Ci să poruncească luminarea ta oștilor să coboare cătră Liman prin stingă Nistrului, prin Podolia și Rusia-Roșă.

-Foarte mulțămesc palatinului Moldovei, prietinului nostru, pentru daruri și pentru sfat, s-a ridicat Olbriht-Crai cu măreție, și vă rog să-i răspundeți prietinului și supusului nostru Domnul Ștefan că vom face așa cum ne va călăuzi Dumnezeu și buna noastră voință.

Boierii au stat față la banchetul crăiesc, apoi s-au retras. Au adus la Suceava vorbele și mai cu samă au arătat domnului lor ce-au înțeles și ce-au văzut. Vodă le-a mulțămit și a urmat a sta în gîndurile și hotărîrile lui. Sfetnicii de oști aveau poruncă să adune scutelnicii și răzășimea în preajma Cetății Nouă, la Roman. Oștile in leafă de asemeni aveau orînduieli poruncite, pe care le cunoșteau căpitanii de taină ai măriei sale.

Oștile leșești s-au mișcat de-a dreptul asupra hotarului Moldovei și meșterii crăiești au prins a lucra la alcătuirea podurilor umblătoare peste Nistru. În aceeași zi au trecut apa, cu aceleași steme domnești, aceiași boieri, dumnealor Tăutu și Isac. S-au rugat să binevoiască strălucirea sa Craiul a-i primi.

Au fost primiți.

Cind ați sosit aici ? s-a ridicat asupra lor, măreț Riga.

— Așteptam pe luminarea ta să vii, a răspuns cu viclenie logofătul.

Amîndoi boierii își mîngîiau cu liniște bărbile. Ținînd cu stîngă toiegele și avînd mîna dreaptă pe piept, se închinau smeriți.

— Am venit, răspunse Craiul. Trebuie să trec la datoria mea.

— îndrăznim a aminti strălucirii tale, a grăit cu blîndeță Tăutu, că domnul nostru Ștefan-Vodă a rugat prea mult pe strălucirea ta să rînduiești armiilor altă cale, ca să nu strice Țara Moldovei.

— Cum ? tresări Craiul ; cutează cineva să poruncească drum oștilor mele ?

— Prea slăvite Crai, nu-i poruncă; e rugăminte.

— Se poate ; însă nouă ne place să trecem pe aici.

— Îndrăznim a întoarce cuvînt strălucirii tale, că țara noastră are stăpînul ei. Domnul nostru e gata să stea în război alături cu luminarea ta împotriva dușmanilor creștinătății și mulțămește luminăției tale pentru ajutorul pe care binevoiește luminăția ta să-l dea pentru dobîndirea cetăților pierdute, însă nu îngăduie să se facă altfel decît a arătat prin rugămintea sa.

— Aha ! S-a încrețit la obraz Crai Olbriht ; vulpea socoate că poate trimete lătrături de amenințare ! Ce spui, stimate prietine și bun sfetnic al nostru, domnule Philippo ? Ce spuneți voi, nobili dregători ai coroanei Lehiei ? Socot că n-aveți a spune altceva decît voi spune eu. Iar eu voi porunci ca acești mișei, cari aduc cu ei asemenea cuvinte îndrăznețe, să fie puși în lanțuri și să fie călăuziți la Liov, în anumite chilii de sub turnul cel mai adînc al castelului nostru. Stemele vulpei să fie sfărîmate ; călăreții care au venit cu acești sclavi să fie dezarmați și trimeși să lucreze cu salahorii.

Mînia Regelui nu s-a potolit ziua aceea întreagă. A zîmbit abia a doua zi, cînd a ieșit să privească trecerea oștilor.

— Sire, a îndrăznit domnul Bohumil Rojanschi, mareșal vechi din războaiele cu cavalerii cruciați ; porunca se îndeplinește, însă îndrăznesc a atrage luarea-aminte a măriei tale că mai este timp să facem altfel.

— Se va face cum poruncesc, răspunse cu privirea încruntată Regele. Aș dori să știu pentru care pricini se alcătuiesc în jurul meu atîtea împotriviri ? îndrăznesc nobilii să ocrotească pe un dușman al Republicii ?

— E un vechi prietin, maiestate.

— E un dușman viclean, domnule mareșal.

— Dacă devine dușman, sire, atunci nu e numai viclean, ci și foarte primejdios.

— Știu, știu ; mi s-a mai spus ; se pare că această acțiune nu e tocmai populară. Clericii găsesc motive în cărți, domnii nobili în generozitatea și sentimentalismul domniilor lor. Ei bine, aflați că regele știe mai bine decît oricine ce are de făcut pentru interesul coroanei.

Astfel toată sila lui Olbriht-Crai a trecut Nistrul pe la Mihălceni.

Era un moment foarte potrivit. Voievodul se afla la mănăstirea Putnei, la slujba parastasului de patruzeci de zile a răposatului Alexăndrel-Vodă. Pe cînd slujitorii crăiești puneau pe solii moldoveni în obezi, călăreții de legătură de pe malul de dincoace nu întîrziară să repeadă vestea ; așa încît poruncile au și fulgerat de la Putna la căpitani și dregători pe unde se aflau, rîn-duind desăvîrșit înțelegerea de mai înainte pusă la cale.

Coloanele de călărime ușoară ale lui Olbriht-Crai au împins înăuntru străjile domnești de la margine ; altele au încercat a pipăi pentru pradă satele mai depărtate, însă au intrat în săgeți și suliți și s-au grăbit a se alătura la grosul oștii. Totuși căile spre Suceava au fost străbătute nu cu prea mare greutate, ceea ce i s-a părut de bun augur maiestății sale. Mai mult decît atît : palatinul Moldovei, după cît se aflase din limbile prinse, ieșise din cetate, retrăgîndu-se în valea Siretului. Fără întîrziere, Craiul a lepădat poruncă să se înșire tunurile în preajma scaunului Țării și să se alcătuiască taberele de asediu, ca să se bată cu strășnicie și să se cuprindă cu repeziciune cetatea.

După puține zile s-a băgat de samă că nu e lucru tocmai ușor.

Craiul făcuse un salt în gol pînă la Suceava. Cum se opri, călărimile sale de recunoaștere îi aduseră veste că sînt împresurați — o, nu de oști ! oștile moldovenești nu cutează să atace — sînt împresurați de o zonă pustie, în care orice aprovizionare e cu neputință de făcut. Satele s-au ridicat în bejenie cu toate ale lor — vite și merinde. Era un lucru ciudat : Olbriht-Crai socotea că a pășit pe neașteptate hotarul. Mai neașteptat era ceea ce găsea maiestatea sa. Războiul acelor vremuri nu se făcea cu coloane de aprovizionare : hrana trebuiau s-o ridice raiterii de pe noroade. Așa încît nu trecută două săptămîni de la împresurate și oștenii din grupele de asediu începură a-și vedea caii pierind și prinseră a pîrpîli piei și ciolane pe jaratic în lipsă de altceva. Ostașii din cetatea Sucevei, pe de altă parte, păreau a nu cunoaște altă poruncă decît cea a Voievodului lor. Rînjeau de pe ziduri cătră crainicii slăvitului Crai, care le porunceau în fiecare zi să se plece luminăției sale. Nu erau numai oșteni ; erau și zidari, în vremea nopții, astupînd cu dibăcie spărturile făcute de bombe în vremea zilei. Erau și buni oșteni; căci după ce zideau noaptea, știau să se bată ziua. Îndrăzneau chiar, uneori, să iasă la amiază cu sabia, bătînd iură-șuri grăbite și retrăgîndu-se ; după care se arătau pe ziduri în vederea leșilor, cu dărăburi de pită și halce de slănină. În săptămîna a treia și a patra li se părea împresurătorilor că cei dinlăuntru ies tot mai grași și mai fără de habar la meterezuri și ia creste. Era o adevărată nerușinare și ticăloșie, cînd ei stăteau rînjiți cu dinții la stele și-și strînseseră cătărămile de trei laturi de palmă. Unora dintre nobili asemenea război nu li se părea numai absurd, ci și straniu. Nu cumva maiestatea sa i-a adus ca să-i lepede aici în Moldova, după sfatul italianului Buonacorsi ? Într-adevăr, cu toate silințile și cu toată vitejia nu-i chip să ajungi, în țara asta blăstămată, la o regiune de hrană. Orice coloană de raiteri trecută în valea Siretului e pierdută fără nici o scăpare. Orice pîlc de slujitori, care năzuiește pe potecile muntelui, nu se mai întoarce îndărăt.

Înșelare și blăstăm a fost această campanie ! Începeau a mormăi oștenii de rînd. Ce caută maiestatea sa într-asemenea pustie a flămîngiunii ? Cum de nu s-a îndemnat maiestatea sa Craiul să înțeleagă semnele care i s-au arătat chiar dintru început ? Le va fi fiind proștilor îngăduit să nu cunoască asemenea semne; însă unui crai nu-i e îngăduit. Chiar dacă luminăția sa nu le-a pătruns, de ce n-a ascultat pe capelanii cei invațați și boierii cei înțelepți, care numaidecît trebuie să fi tălmăcit maiestății sale acele semne ?

Cînd să iasă Craiul la oaste, chiar la începutul lunii iulie, cel întăi povodnic al măriei sale s-a înecat în-tr-un pîrău. Era un pîrău de nimica, în care intrau muierile la pescuit porcușori, cu cereala. Și cînd a fost purcesul oștii din Liov, dintr-odată s-a stîrnit vîrtej mare de vînt, încît boii care duceau ierbărnle s-au rupt din juguri și s-au risipit pe toate dealurile boncăluind. S-a mai aflat, nu mult după aceea, și un țaran nebunit de cap care s-a ridicat pe un dîmb asupra oștilor, răcnind și amenințînd : Măi oameni bum, intoarceți-vă, căci vă duceți la pieirea voastra ! Iar la sfîrșitul lunii septemvrie a venit un puhoi repede de ploaie de cătră Putna și din nour s-a descărcat fulgerul, detunînd în cort pe un șleahtic cu doisprezece cai ai săi. S-a întîmplat și unui popă papistaș, pe cînd slujea leturghia în tabără, să scape jos sfînta cuminecătură. S-au arătat și alte semne, pe care oamenii mai înțelepți și mai bătrîni le tîlcuiau, pricepînd că Olbriht-Crai i-a adus pe toți la mare cumpăna și pieire, precum s-a și dovedit nu mult după aceea.

IV

Cel dintăi brumărel pălise pădurile ; unghiuri de cocoare pluteau pe sub cer cătră sud, cu zvon jalnic , în urma lor vînturi de miazănoapte minaseră spre munții cei mari burnițe reci. Era o vreme cînd tot omul cuminte cugetă să se retragă spre birlogul său. Numai Crai-Olbriht avea gust de mare război la Moldova. Unii din curtenii cei bătrini care tăceau îngîndurați în jurul maiestății sale și-i urmau în tăcere alaiurile mărețe în jurul acelor cuburi înfricoșate de piatră ale Sucevei, primiră cu oarecare plăcere vestea că Bartolomeu Dragfi, adică Birtoc-Voievod de Maramureș, a trecut pe la Oituz și s-a așezat în popas la tîrgul Trotușului.       

Birtoc-Voievod, cu călărimile și pedeștru lui în număr destul de mare, venea fără îndoială pentru pace. Dacă e vorba de război între creștini, apoi domnia sa vine să se așeze între ei pentru pace. Calea sa era îndreptată cătră miazăzi, la acel război pentru care dăduse zvon craiul Lehiei. Dar cătră Mare ne mat fiind nimic, Birtoc-Domn se oprise. Asta era rînduiala mai mult a magnaților unguri decît a lui Crai-Vladislav. În nici un chip domnii Țării Ungurești nu puteau primi călcarea Moldovei în folosul Lehiei. Deci pentru aceea în această alcătuire intrase voievodul de la Maramureș, rudă cu Ștefan-Vodă : legătură veche de sînge de pe cei dintăi descălecători.

Voievodul moldovean, care cumpănea toate cîte se săvîrșeau și toate cîte intrau în ascuțimea înțelegerii sale, pofti pe cuscrul său Birtoc-Domn să binevoiască a-1 aștepta la Trotuș, Ori dacă Birtoc-Domn poftește să coboare la Bacău, atunci n-are nevoie să-și tulbure taberele, căci îi vin, ca să-i facă cinste și alai, boieri și oșteni ai Moldovei. Astfel ținînd despărțiți la mare depărtare pe prietinii încă îndoielnici de dușmanii fățiși, măria sa Ștefan-Vodă a întâmpinat la Bacău pe Birtoc-Voievod, îmbrățișîndu-l și poftindu-l cu dragoste la cină și la sfat în casele domnești, unde sălășluise cîndva răposatul Alexăndrel-Vodă.

Acolo voievodul maramureșan, înțelegînd mai bine întristarea cuscrului său pentru războiul între frați creștini, a suspinat și a lăcrămat și, îmbrățișînd pe Ștefan-Vodă, a strigat că nu va îngădui nici o clipă să mai urmeze dușmănia, și poftește să treacă spre Suceava ca să găsească pe Olbriht-Crai și să-i spuie ce socot creștinii din lumea asta despre războiul maiestății sale.

— Iubite al nostru prietin și frate, a răspuns Ștefan-Vodă închinînd cupa, oftînd totuși cu fruntea încrețită și cu ochiul neguros ; te rog să binevoiești a cunoaște că în această pricină eu nu mă socot cu nimic vinovat. Dacă înălțimea sa Craiul își va mărturisii greșala, să-și ridice oștile și să se ducă ; îndată ce va trece dincolo, putem așeza pace. Dacă înălțimea sa nu-și va mărturisi greșala, eu nu mai aștept decît întoarcerea măriei tale și voi păși înainte. Am așteptat acest amestec prietinesc ; dar pe urmă sînt slobod să fac ceea ce cred eu.

— Slăvite frate și Domn, vei avea pace, a dat încredințare Birtoc-Voievod.

— Se poate, a urmat Ștefan-Vodă, și nu mă îndoiesc de bunăvoința măriei tale. Am să te poftesc însă, ca un frate ce-mi ești de pe sîngele nostru vechi, să asculți o tînguîre a durerilor mele, de cînd mă aflu stăpîn în această țară, de cînd am luptat împotriva necredincioșilor, de cînd am stat ca un bun prietin cu pieptul meu pentru prietinii mei din Lehia. Tinereța mea nu mai este ; părul meu e alb ; rana mea de la picior mă ustură iar ; amărăciuni după amărăciuni mă bat ca valurile ; și iată în ce ticăloasă stare mă aflu : că am primit veste de la Bali-Beg din Silistra, ca înțelege să-mi trimeată sprijin de oaste numaidecît împotriva Craiului. Deci prietinii mă lovesc și dușmanii mă sprijină.

Paharnicul a dres iar vin în cupe și înălțimea sa Birtoc a lăcrămat iar, înțelegînd amărăciunea fratelui său.

— Dacă măria sa Craiul, s-a întors din nou Voievodul, cu sprinceana neguroasă ; dacă măria sa Craiul nu înțelege și nu se lasă încredințat, eu îmi spăl mînile ca Pilat; căci nu voi mai putea stăpîni pe curtenii mei, nici noroadele care au cunoscut sila, jaful și pieirea de la frați creștini. Deci, prin măria ta, să afle Craiul că, dacă se învoiește la liniște, atunci numaidecît trebuie să-și ridice taberile și să se retragă prin același loc pe unde a venit. Vorba asta te poftesc pe măria ta s-o spui înălțimii sale Craiului de două ori. Nu vreau să mi se strice și prin altă parte țara, căci atunci însamnă alt război.

Cu aceste prea deslușite vorbe, Birtoc-Domn a trecut la Suceava.

Toamna înaintase ; asediul însă stătea pe loc într-un punct mort și în mocirla ploilor. Caii cădeau fără contenire ; oamenii cerșeau ca lupii hrană singurătăților ; mestecau cu greață rădăcini, scoarță și lut. Intre oștenii pravoslavnici umblau zvonuri cum că au să pălească tatarii în Rusia-Roșă ; de la cuvioși monahi ortodocși, intrați între ei, aflară că raiterii Craiului au spart sfinte lăcașuri în Moldova, prădînd odoare și nestemate. Într-adevăr, asupra unui asemenea crai se cuvine să cadă o pedeapsă ; iar ei mai bine ar face dacă ar lepăda tot și ar fugi peste Nistru, ca să-și apere muierile și pruncii de spaima nohailor.

Deci Bartolomeu-Voievod a găsit pe luminăția sa Olbriht foarte scîrbit și de mișelia vremii de toamnă, și de foamea care-i împuțina oastea, și de mîhnirea cernită și tăcută a tuturor oștenilor săi și a domnilor celor mari Ieși. Așa încît măria sa Craiul s-a îndîrjit puțin cînd a ascultat vorbele de pace. S-a ridicat plimbîndu-se amenințător pe dinaintea Voievodului, întru toată măreția sa, și s-a înduplecat să se milostivească asupra acestei țări creștine, părăsind-o.

— Atunci, dacă înălțimea ta binevoiește a ridica taberile, a adăugat Birtoc-Voievod, trebuie să mai arăt care este supusa dorință a palatinului Ștefan.

Olbriht-Crai a zîmbit cu îngăduință ascultînd solia lui Birtoc, apoi a poruncit să se adune sfatul mareșalilor și căpitanilor coroanei. Prestigiul regesc trebuia salvat cu orice preț și în același timp împresurarea trebuia numaidecît ridicată. A face drumul îndărăt, printr-o regiune devastată, era cu neputință ; deci trebuia să străpungă în Lehia prin altă parte a Moldovei, unde oastea ar putea găsi cît de cît susținere de hrană. Condiția palatinului se primește ; însă el însuși va fi bucuros să închidă ochii asupra acestui drum nou de întoarcere, care, de altfel, se va face cu cea mai mare repeziciune.

Însuși Birtoc-Domn a înțeles că altfel nu se poate. Ceva mai tîrziu a priceput că Ștefan-Vodă pricepuse asta înaintea tuturor, luîndu-și măsurile pentru sfîrșitul campaniei Craiului.

În ziua de joi 19 octomvrie au cîntat trîmbițele pentru ridicarea împresurării. Flamura domnească a rămas fîlfîind peste singurătăți, ruini și necurățenii, cătră care priveau cu nepăsare străjerii de pe platforme, rezemați în suliți. La asfințitul soarelui aceleiași zile, a sunat corn și paznicul cel mai de sus a vestit că s-au arătat spre miazăzi călăreții măriei sale Ștefan-Vodă.

În același timp, concentric, toate căpiteniile de pedestrime și călărime se mișcau, cuprinzînd în voloc retragerea Craiului Olbriht. Între boierii săi, Ștefan-Vodă trecu a doua zi dimineața călărind prin preajma cetății, fără a se opri. Căpitanii de cazaci astupau de cătră munte și de cătră cîmpie, pe departe, căile la Nistru.

Solii domnești găsiră pe Olbriht-Crai în popas duminică, abătut din drumul legat și jurat față de Birtoc și de solia păcii. Îl poftiră să nu se abată. Acesta era cuvîntul lui Ștefan-Vodă. Măria sa Craiul să nu treacă decît pe unde a intrat în Moldova ; deoarece nici țara, nici măria sa Ștefan-Vodă nu pot suferi alt jaf.

Măria sa Craiul era înnegurat de supărare și a respins solia. Negreșit oastea nu mai putea fi răsucită în altă parte. Suferise destul de lipsuri. Ce poruncă și ce strășnicie o puteau întoarce printre cenușele pojarurilor de la începutul lui septemvrie ? Deci porunca regească hotăra să se grăbească mersul oștilor în aceeași direcție. Luni porniră. Joi după amiază în 26 octomvrie, colanele se angajară în codrul Cozminului.

Bătălia, de mai înainte prevăzută în toate desfășurările ei, a început în acel ceas.

A trece un codru, care acopere dealuri, văi și prăpăstii, bungeturi și tauri, sălaș de la începutul lumii al sălbătăciunilor și al umbrei, e o lucrare dintre cele mai anevoioase pentru o oaste în putere. Cînd acea oaste e vlăguită de lipsuri și trude, cînd asupra ei nu mai lucrează legea disciplinei, operația cuprinde în ea primejdii înfricoșate. Era un codru vechi și tare, bine cunoscut de localnici și luat de ei în stăpînire ca pentru marile vînători domnești. În toate potecile, în toate țiitorile, în toate rîpile, în toate piscurile erau arcași. Țărani de rînd se ațineau, după datina lor, în alte părți la capetele puhoaielor, cu toporul.

Cînd asupra șiragurilor intrate în codru s-au prăvălit copacii de mai înainte tăiați și stăpîniți în odgoane de pădurarii domnești, neorînduiala și spaima s-au mestecat dintrodată zvîrcolindu-se. Dintrodată calea îndărăt s-a închis. Partea de dindărăt a coloanelor, în marginea pădurii, a și fost apucată de călărimea Moldovei ieșită de pretutindeni. Șiragurile intrate și rupte de rest prin prăbușirile, încîlciturile și încleștările fagilor, erau bîntuite de pîlcuri de vînători care dezvoltau o agerime neostenită. Era o crîncenă goană mînată din toate cotloanele și din toate cotiturile văilor. Oamenii străini au căzut buluc, ca vînatul alungat, înroșind pîraiele și tăurile. Cei mai mulți și-au căutat scăparea înainte, năzuind spre luminișuri, și din poiană în poiană spre marginea de dincolo, presurînd cu morți potecile și locurile scurte de încăierare. Husarii îmbrăcați în fier ai Craiului au apărat cu cea mai mare vitejie pe înălțimea sa, purtîndu-1 pas cu pas înainte pînă în sat la Cozmin. Pilcurile de călărime moldvenească, ținînd laturile și drumurile înainte, se încleștaseră cu tărie de risipiturile Craiului; rupînd și zdrobind rămășița de oaste au ținut strîns contactul și urmărirea pînă la malul Prutului. Alergătorii moldoveni au trecut și dincolo și au adus lui Ștefan-Vodă veste că sosesc în sprijinul Craiului mazuri, repeziți de castelanii de margine. Îndată măria sa le-a trimes întru întîmpinare pe Boldur vornicul, cu panțîri călări. Ieșindu-le dintr-o lăture, la Șipinți, domnia sa Boldur i-a lovit sfărîmîndu-i, încît resturile s-au întors în fugă cu fața cătră Țara Leșască. Olbriht-Crai n-a aflat vestea ajutorului, decît după ce i s-a făcut cunoscută pieirea mazurilor.

Astfel pînă ce măria sa Olbriht a putut să scape spre Sniatin, toate trupurile de oaste, care numărau la începutul toamnei optzeci de mii de viteji, s-au prăpădit. L-au apărat pe Crai cu înfricoșată jertfă, ocrotindu-i trecerea ; dar s-au împuținat așa, încît cei care au scăpat se uitau unii la alții necrezînd ochilor că mai stau pe pămînt și în această lume. Mulți bărbați de frunte și slăviți oșteni ai Lehiei au căzut într-acea vîltoare : doi frați Tincinschi și Nicolai voievodul Rusiei, și Gavril din Moravit, și Hervor ; deasemeni doi frați Grotov, Homițchi și Murdelio. Cîți alții ! Nimeni nu le-a mai putut ținea izvod cu amănuntul. Iar alții au căzut în robie la moldoveni, cumu-i Tucinschi, Zbignev de Cracău, Bruhațchi, Gargovițchi și alți mulți. Pe unii i-au prins țăranii în rîpile codrului și i-au legat pe cîte doi de plete, pentru că nobilii Ieși umblau în acea vreme păroși, ca și nemții. Le-au făcut și alte multe batjocuri pămîntenii, după năravurile lor cele rele. Umblau vînînd cu arcanele și cu baltagurile și nici nu le păsa, știind că războiul e în stăpînirea lui Ștefan-Vodă, deoarece în ziua de joi, 26 a lunii, înainte de începerea bătăliei, cînd preoții slujiseră leturghie lîngă flamura domnească, măria sa Ștefan-Vodă cunoscuse în vedenie, deasupra oștilor, venindu-i întru ajutor, pe sfîntul mare mucenic Dimitrie.

V

A ieșit poruncă de la Suceava că, în ziua de Sfîntul-Nicolai, măria sa Ștefan-Vodă chiamă pe toți luptătorii Țării la Hîrlău, ca să le dea mare ospăț. După retragerea mai mult decît grăbită a Craiului, vodă își sprijinise izbînda prigonind din vecinătatea hotarului și desfăcînd cele din urmă rămășițe de oaste leșască. Apoi își împinsese călăreții pe urma alaiului crăiesc, într-o necontenită strînsoare, pînă lîngă Liov. În sfîrșit cercetase cu vornicii și pîrcălabii măriei sale jafurile, risipele și pojarurile din partea de sus a Țării, rînduind pentru primăvara următoare răscumpărările.

După ploile de toamnă, urmaseră brume; apoi dintrodată se așezase asupra Moldovei o vară lină a Sfinților Arhangheli. Peste întinderi sta lumina de aur ca o tihnă după oboseli și pluteau funigei pe miriști și pășuni. Pădurile mai păstrau puțină frunză în colori schimbătoare. Cînd făceau drumeții popasuri la fîntîni, în vâlcele, ascultau în amurg tălăngi de turme nevăzute și zvon depărtat de bucium. Apoi purcedeau încet înspre hanuri și mori, unde erau adunări la focurile de sară. După ce se împînzea noaptea, se ridica luna de pe pustii depărtări; în preajma satelor apropiate luceau iazuri, ca misterioase oglinzi ale trecutului.

Ca și cum ar fi fost rînduiala unei binecuvîntări, acea vreme sfîntă s-a prelungit pînă la hramul sorocit și s-au adunat în preajma curților domnești de la Hîrlău iarmaroacele. Au stat în fața măriei sale nu numai oștenii, cu căpiteniiie, ci și răzășimea, și scutelnicii domnești ; iar împrejur mult popor de rînd cu căruțele deshămate și cu merinde în chilne. Domnia sa Moghilă paharnicul călăuzise însuși de la Hîrlău antalele de vin, pentru împărtășania lui Vodă cu Țara. Așa că soborul de preoți, cu vlădica de la Roman, a făcut slujbă pe un pod de scînduri, în vederea tuturor, sub catapeteazma cerului. Și Voievodul a stat între boierii săi, ascultînd cu fruntea plecată pomenirile. Mulți oșteni și răzăși ruginiți îl cunoscuseră pe măria sa tînăr ; de atuncea erau ani patruzeci. Acuma era sur; își încovoia cătră Dumnezeu grumazul stînd în genunchi ; însă după aceea se înălța dîrz stăpinindu-și anii și îi lucea în soarele de dechemvrie fruntea puțintel pleșuvă. Îl priveau de departe, de pe draghinile căruțelor, muierile, căci li se părea frumos, și-i luceau zalele. După năravul femeilor prostimii, întru nimic deosebit de al jupîneselor, nu uitau să bage de samă că măria sa a oprit pe Doamnă de a veni la Hîrlău și a lăsat-o la Suceava ; de și, fiind încă tinără, Voichița Doamna iubea petrecerile și ospețele și îi plăcea foarte să se afle lîngă Domnul său. De data asta măria sa o lăsase și avea cu sine numai pe feciorașul Doamnei, Bogdan-Voievod, pe care începea a-1 deprinde la petreceri ostășești. Poate singură Voichița-Doamna să nu fi poftit a veni, căci trăia încă la curțile din Hîrlău Maria Răreșoaia, o ibovnică mai de demult a măriei sale. I se petrecuseră anii fragezi, totuși era încă frumoasă, cu sprîncenele îmbinate și ochii vii; și din post în post își tot amîna călugăria. Iar acuma, grăiau între ele femeile, s-a auzit că Vodă îi zidește un sfînt schit, unde să se aline, căci are de la măria sa fecior căruia i-a înfierat mustața. Se auzise că-i vicleană muiere și are un rîs desmierdat; dar acuma ar fi rușine să mai rîdă. A trăit în vremea ei subt aripa Domniei ; acuma îi ajunge. Un oștean ca măria sa, umblînd pretutindeni și întruna cu treburile Țării și războaiele, e ca și văduv ; și are drept să poftească o mîngîiere la un popas; dar această taină nu se cade să facă ochi și glas. Așa, vestea umblă pe toate drumurile, căci de mult nu mai este rușine în Țara Moldovei. Și încă s-au aflat unele care s-au lăudat în gura mare. Au fost și de cele care au tăcut. Iar Răreșoaia, de și n-a strigat în uliță, s-ar cuveni să-și acopere gura cu broboada și să se ducă la schitul ei.

După sfînta leturghie, vlădica a blagoslovit oștile și Țara. Domnia sa paharnicul a dres lui Vodă vin armaș de la Cotnari în cupă de aur. Întăi a luat credința și după aceea a întins măriei sale cupa. Domnul a închinat în patru părți; noroadele și oștenii s-au descoperit și au căzut în genunchi ; iar îndată ce au trăsnit puștile de pe dealuri și au dat zvon surlele, măria sa a deșertat vinul, apoi s-a întors zîmbind spre sfetnicii săi.

Au fost trimes plocoane toate mănăstirile ; și însuși binecredincioșii egumeni veniseră să le închine. Toate satele de pe Bahlui și Jijia și din preajma Prutului întinseseră năvoadele în iazuri și bălți și căraseră peștele la hram. Ciobani mînaseră de sub munte și dinspre bălți cîrduri de canarale, căci vlădica dăduse deslegare de carne. Așa că a fost mare ospăț și din mila Domniei și din voia bună a norodului. Au fost răzăși cutezători care au înaintat pînă la măria sa la curte, punîndu-i la picioare faguri și colac din grîu nou și spunîndu-i vorbe potrivite, cum că măria sa e părintele acestui pămînt al Moldovei, pe care-l apără cu sabia sa și-l întocmește cu dreptate.

Foarte s-au veselit noroadele, după datină, cu cîntece, jocuri și beție. Erau lăutari țigani de pe lalan, unde se aflau tarafuri vestite. Erau și munteni de pe Bistrița, cu cimpoaie și fluiere. De la ospăț la ospăț și de la foc la foc, umblau sărmani calici strigînd și ei jalnice cîntări.

Cînd s-a lăsat soarele la chindie, a trecut prin înălțime, deasupra curților domnești, un unghi de gîște sălbatice dinspre miazănoapte. Pe zid s-a ridicat un baci bătrîn de la Rarău. Cu stînga și-a înălțat cața, iar cu dreapta s-a bătut peste chimir, poftind să grăiască. Îndată cei care erau în preajmă au tăcut și au rămas cu gura căscată. Au tăcut și oștenii din Iăuntrul ogrăzii.

— Oameni buni și fraților, a strigat acel baci ; eu sînt Irimia, despre care socot că ați auzit, căci nu se află baci mai bătrîn decît mine în tot muntele. Bine îmi pare că se veselesc noroadele și să mulțămim lui Dumnezeu și lui Vodă. Aflați că această zi a Sfîntului-Neculai are semnul ei. De acu într-o sută de ani are să fie una la fel. Și alta așa de lină nu s-a pomenit de o sută de ani. Căci a fost har lui Ștefan-Voda pentru izbînda măriei sale împotriva lui Crai ; ca să ne adunăm noi și să ne bucurăm la acest ospăț. Iată, după ce ne-am săvîrșit închinarea și ne-am plecat cătră măria sa, crîngul vremii se întoarce și stihia intră în rînduiala ei. Ca baci vechi, am să vă spun domniilor voastre să vă înhămați caii, să încălecați buiestrașii și să grăbiți la locurile domniilor, voastre.

Chemați feciorii cu vitele, duceți la perdele oile. Căci de la noapte prinde a vremui și de mîni e iarnă.

Soarele era încă deasupra asfințitului și în lumină jucau roiuri de muscuțe. Cum ș-a aflat vestea moșneagului de pe Rarău, s-au întărîtat rîsetele; nimeni n-a vrut să deie crezămînt la asemenea vorbe fără de noimă și fiecare mai întindea încă o dată oala spre cep. Însă chiar din acea noapte s-a învîrtejit viforul iernii asupra țării.

Mihail Sadoveanu, cartea Viața lui Ștefan cel Mare

/va urma/

Viața lui Ștefan cel Mare

/continuare/

Capitolul 9

DESPRE FÎNTÎNA RĂSCUMPĂRĂRII ȘI ÎNCEPUTUL RĂZBOIULUI CU OLBRIHT-CRAI; DESPRE BĂTĂLIA DE LA COZMIN ȘI PRAZNICUL OȘTILOR LA HÎRLĂU

1

Era un popas la marginea pustiei, într-un loc unde stătuse cîndva un schit de ceamur. Acel popas cuprinde cămări pentru călători străini, precum și odaie pentru dobitoace și slujitori, și mai ales o fîntînă vestită cu apă adusă de la un deal, cu meșteșug de oale. Turcii din cetăți ziceau locului aceluia Bogdan-Punar, iar moldovenii Fîntîna lui Vodă. Toate se țineau aici cu cheltuiala măriei sale Ștefan. Se aflau și cai de schimb ; și răzășii din ținuturile de margine veneau să facă strijă cu rîndul. Erau cîte opt și, cu un hotnog al lor, nouă. După cîte spuneau unii din acești străjeri, care n-aveau altă treabă decit să privegheze și să povestească, măria sa ar fi dorit să zidească acolo o sfîntă chinovie, mitoc al Putnei și al Zografului de la Aton ; însă, după ce au intrat cîrmuitori negri în Cetatea Albă și s-a alcătuit o pace între Baiazid-Sultan și măria sa Ștefan-Vodă, nu s-a mai urmat lucrarea după gîndul cel dintâi. Zice că să fi avut măria sa un vis, în care i s-ar fi arătat acel izvor al răscumpărării.

În iarna anului 93, înspre sfintele sărbători, erau acolo, la o hodină de sară, soli de la Crîm și neguțători, de la Liov. Stăteau în sfat cu neguțătorii armeni de la Suceava, care știau pe degete toate ale Domniei. Hotnogul străjerilor era și el de față, cerînd de la suceveni tălmăcirile vorbelor.

— Acești crîmleni, dădeau lămurire armenii, se duc la măria sa cu cărți și cu daruri. Au cu ei postavuri de cel puțin șaizeci de galbini. Trebuie numaidecît să ajungă în ziua de 26 dechemvrie la Suceava, ca să poată intra de Sfîntul Ștefan, a doua zi, la măria sa. Vor să-l firitisească și să-i închine postavul. Iar de cărți nu spun nimic ; dar noi știm ce este. Fiind acum o liniște în lume și pace între Crai și Turc, Ghirai vrea să mai scornească ceva dobîndă pentru tatarii lui. Și-l întreabă pe măria sa cînd poftește să intre în Lehia, ca să-l sprijine și el cu ciambulurile sale.

Dumnealui răzășului Toader Bora de la ținutul Bîrladului nu-i era neplăcută treaba asta. Fusese cu vodă în Pocuția cu trei ani în urmă și găsise acolo bun folos. Nu se știe de ce și cum, după bună prietinie, atîta vreme, cu Țara Leșască, dintr-o dată a început să se zbîrlească asupra Crăiei măria sa Ștefan-Vodă.

— Prea cinstite boierule, i-a răspuns starostele sucevenilor, domnia ta știi, însă vrei să ne ispitești, ca să vezi dacă știm și noi.

— Poate știu, s-a semețit răzășul, strîmbînd dintr-o mustață. Dar domniile voastre ce spuneți ?

— Noi ce putem spune ? Noi nu putem spune decît că măria sa are dreptate. Căci măria sa are sinet vechi de la Alexandru-Vodă Bătrînul. Acel sinet de trei mii de galbini stă în vistieria Țării și nu l-a mai plătit Crăia nici în ziua de azi. Apoi noi am socotit, zice măria sa, că vom sta cu toți într-o unire pentru folosul țărilor noastre ; am socotit că vom avea sprijin de oaste cînd am fost în crîșcarea durerii ; dar dacă fiecare nu-și vede decît ale sale, atunci să-mi văd și eu de ale mele. Deci a pășit în Pocuția, a însemnat hotar nou și a pus pîrcălabi.

— Iar noi am luat bună dobîndă, observă răzășul, strîmbîndu-și mustața. Domniile voastre, cinstiți neguțători, credeți ca acel sinet vechi, de la Alexandru-Vodă, mai este ?

— Noi credem că mai este.

— Se poate ; însă eu am să vă spun domniilor voastre că nu este sinet mai bun decît sabia măriei sale.

— Asta numaidecît, se grăbiră neguțătorii a încuviința.

Solii tatari își isprăviseră cina și ascultau fără să înțeleagă. Erau doi : unul bătrîn, cu un fuior cărunt de barbă, în care se vedeau buze groase, negre, crăpate de vîntul lui dechemvrie ; altul tînăr și sprinten, cu obrazul aproape balan, lucru prea rar la seminția lui. Acesta era Ahmet-Mîrza, care, în trei ani, fusese de șase ori cu ceambulul la Lehia. Bătrînul era Livan Cadîr, omul tainei celei mai dinlăuntru a lui Chirai.

— Ce spune căpitanul de străji ? întrebă Ahmed pe neguțători.

Starostele le lămuri, închinîndu-se cuviincios, afacerea cu sinetul.

Bătrînul Cadîr găsi de cuviință să rîdă. între buzele lui răsfrînte i se văzură numai trei dinți lungi, doi jos și unul sus.

— Este o altă datorie, zise el. Aceea n-o pot plăti leșii nici cu Pocuția. întreabă-l pe căpitanul de străji dacă a fost cu măria sa Ștefan la Colomeea. A fost ?

— El răspunde că n-a fost.

— Dacă n-a fost, știe cel puțin ce s-a întîmplat acolo ?

Zice că boierii moldoveni și leși ar fi mîncat și ar fi băut bine.

Va fi fost și asta, dar a mai fost un lucru pe care nici măria sa Vodă-Ștefan nu-l spune nimănui ; însă îl scrie cu fier. Așa că nu s-a isprăvit ; și căpitanul acesta de străji, dacă are plăcere, are să se mai ducă în Țara Leșească.

Tălmăcindu-i-se vorbele, dumnealui Toader Bora căzu pe gînduri. Ce putea să fie ? Numai Dumnezeu știe ce este ; noi răzășii n-avem a ne bate capul cu treburile Domniei. De știut trebuie să arătăm că știm toate cîte se întîmplă pe lume, dar, dacă este o gîcitoaie tainică precum e asta, mai bine tăcem și zîmbim ca și cum am cunoaște-o. Poate măria sa Craiul să-l fi suduit pe Ștefan-Vodă ? Poate fi și asta ; c-apoi, după aceea n-a trecut multă vreme și Vodă a și întocmit pace cu Baiazid-Sultan. Dar tot nu-mi vine a crede să fi fost una ca asta ; pentru că împărații și craii sînt altfel de oameni decît noi, și nu-și îmbălorează gura cu spurcăciuni de cuvinte.

Cum a fost, bine a fost, se întoarse el înspre neguțători. Dintr-acea supărare, a ieșit pacea Țării Moldovei din partea de unde veneau lupii. Iată, acuma stîmle noastre sălășluiesc fără grijă pînă în bălți ; și nu îndrăznește un turc să răpească o oaie, căci numaidecît îi cade capul. S-a alcătuit asemenea pace și tihnă, încît dăm laudă lui Dumnezeu în fiecare zi pentru gîndul cel bun al măriei sale. Pînile noastre nu mai sînt primejduite în gropile unde le așezăm ; vitele buicesc în poieni și imașuri. Avem cei șapte ani grași, despre care scrie la carte. Vodă umblă în toate părțile, împărțind dreptățile și uricele. Se văd și oameni de rînd intrînd în boierii pentru fapte de vrednicie. Meșteri iscusiți au clădit curți nouă la Vaslui, Iași și Hîrlău ; alții isprăvesc în toate părțile bisericile măriei sale ; și călugării și preoții au de la măria sa multă milă. Deci toate fiind bune la noi, se cuvine să fim și noi lupi la alții. Zice tatarul cel bătrîn că hanul ar fi făcînd iarăși gătire de oaste ?

— Asta nu poate mărturisi, zîmbi neguțătorul sucevean ; dar soliile domnilor și crailor, în vreme de pace, au anumit înțeles ; căci slujba domnilor și crailor pe lumea asta nu poate fi alta decît războiul. Ce poftești domnia ta să-i mai întreb ?

— Întreabă-l pe mîrzacul cel tînăr, dacă au hălăduit bine la Lehia în vremea îngropăciunii lui Cazimir-Crai. S-au dus în acea vreme ceambulurile de la Crîm să prade, pe cînd toate oștile Crăiei și toți boierii leși erau la Cracău.

— Nu putem întreba asta ; dar se vede că le-a mers bine.

— Dar după îngropăciune, cînd a strigat Olbriht-Crai armiile, cum le-a mers ?

Neguțătorii începură a rîde. Într-adevăr, viteaz și semeț cari ca Olbriht n-a avut de mult Lehia. Ce dezbin a dat măria sa Olbriht-Crai tătarilor, se știe. Cu toate acestea tatarii și-au încărcat căruțele și s-au dus. Tatarii nu bat război ; tatarii se duc în pradă : asta e legea lor.

— Au dreptate ; unealta lor e sabia. Și spuneți domniile voastre că la primăvară avem să ieșim la Lehia, noi dintr-o parte și ei din alta ?

— De asemenea război, cinstite boierule, nu știm. Mai bine Dumnezeu să ne ferească.

— Atuncea de ce se duc solii la Suceava ?

Neguțătorii armeni suspinară cu amărăciune. Se temeau, într-adevăr, și ei, de război. Ei, care aflau și cumpăneau toate, cunoșteau că Ștefan-Vodă își întemeiase stăpînirea Pocuției nu numai pe pacea cu Sultanul, ci și pe un legămînt cu Ghirai-Han și cu cnejii ruși din miazănoapte, care stăteau în coasta cealaltă a crăiei. Dar mai cunoșteau și altele : că Olbriht-Crai cel tînăr a strigat în seim pieirea tuturor dușmanilor Lehiei; deci, a zis măria sa, cine a îndrăznit a lua o Pocuție, va da două îndărăt. Iar tatarii, care au deprins calea Lehiei, au să cunoască drum fără întoarcere. În ce privește Pocuția și Moldova, măria sa Olbriht s-a adunat în sfat cu fratele măriei sale, Vladislav-Crai de la Țara Ungurească, și ce s-a spus în acel prea tainic sfat, nimeni nu arată, însă oarecare lume știe. Ah ! ah ! cu greu își cîștigă neguțătorul banul său de aur, între atîtea războaie pe care le pregătesc și le bat domnii lumii !

A doua zi, solii și neguțătorii au purces pe cale, cu dumnealui răzășul Bora, care-și isprăvise sorocul. Era o iarnă îmbielșugată și tare. Podurile de ghiață peste rîpi erau ca de cremene albă. Pretutindeni erau valuri și troiene, sub soarele palid. Satele fumegau pe costișe. Săniile cu călătorii fugeau pe zarea dealurilor, sunînd din clopote. La Bîrlad găsiră un agă de la sangiacul Silistrei, Malcoci, care se ducea și el cu plocoane la Suceava de Sfîntul-Ștefan ; așa că săniile de la Liman se împreunară cu cele ale lui Mahmud-Aga și ale slujitorilor lui și grăbiră spre șleahul cel mare al Domniei.

II

Atît în iarna aceea cît și în vara următoare, soli și neguțători au trecut pe la scaunul Sucevei. Au sosit și cărți tainice fie de la turci și tatari, fie de la brașoveni, fie de la oameni năimiți din Lehia. Și oameni și scrisori îndreptățeau pe Ștefan-Vodă să cugete cu o nouă mîhnire la treburile domnilor și crailor. Măria sa își căuta acuma în liniște de gospodăria țării, priveghind pretutindeni cu mare hărnicie. Nu uita nici de sufletul său : din înfrîngere și umilință înălța aceeași slavă lui Hristos Dumnezeu, închinîndu-i în toate unghiurile Moldovei lăcașuri de piatră. La sărbătoarea de la 24 iunie, au năvălit la moaștele sfîntului lon-cel-Nou atîtea noroade, unele în căruțe cu coviltire, altele călări, altele pe jos, cu atîtea daruri, încît inima măriei sale creștea ca o pîne de mulțămire pentru clericii săi și pentru ctitoria domnească din Suceava. Dar veștile îi arătau de la vecini gînd rău și pizmă. Vreme de treizeci și mai bine de ani măria sa se străduise să îngemăneze puterile crailor și domnilor pentru sfînta cruce, iar craii și domnii se dovediseră leneși și-l lăsaseră singur în nevoie și zdrobire. Iar acum, deodată, acei crai și domni se deșteptau nu împotriva Păgînului, ci împotriva măriei sale, frate creștin. Deci pentru faptele și mucenicia sa, aceasta îi era plata ! Solii biruiților de la Podul înalt veneau la curtea sa cu daruri, de ziua sfîntului Ștefan, spunîndu-i vorbe bune și cunoscînd în măria sa o putere ; iar craii megieși alcătuiesc sfaturi ascunse, ca să-l stingă de pe fața pămîntului.

Drept este, cugeta măria sa Ștefan, că niciodată nu s-a văzut trăsnet căzînd din senin. Durerea anilor care nu de mult au trecut și umilința de la Colomeea păreau a-i da măriei sale un drept să-și alcătuiască prietinii în altă parte și să deștepte dușmănii împotriva leșilor. Asemenea politicești treburi sînt îndeletnicirea de frunte a stăpînitorilor de noroade ; prin urmare și măria sa Ștefan își îngăduia să facă pentru Țara Moldovei ceea ce își îngăduiau alți domni pentru țările lor. Ridicînd pe Ivan Vasilievici mare cneaz și pe Ghirai de la Crîm în hotarul leșilor, Ștefan-Vodă socotea să-și întărească linișțea și dinspre Lehia, după ce se hotărîse în sfîrșit să așeze pace la Dunăre. Cu Crăia ungurească deasemeni își alcătuise pace, și cu voievozii de la Ardeal avea prietinie. Prin urmare nu-i mai rămînea decît să-și plătească, cu oarecare puțintică dobîndă, o rană a semeției sale. Ca ucenic al Domnului Hristos, ar fi putut trece peste asta ; însă, la banchetul cel mare al Sfîntului-Ștefan, măria sa dăduse sfetnicilor săi încredințare, zîmbind subțire, cum îi era obiceiul, că nu poftește să uite petrecerea de la Colomeea. Dacă ar fi un monah, ar întoarce și celălalt obraz ; însă măria sa, din mila lui Dumnezeu, e Domn și stăpîn ; așa încît nu binevoiește să uite ; iar pentru păcatul ce săvîrșește, se vor ruga călugării în mănăstiri și preoții în biserici. Deci de aceea, după ce a alcătuit craiului leah dușmănii, a căutat vreme prielnică și pricină și a trecut cu oștile în Pocuția, mutînd în spre miază-noapte bourii hotarului. Aceasta va fi fiind pricina zavistiei lui Olbriht-Crai ; totuși nu este numai asta. Oricît de vinovat ar fi măria sa Ștefan-Vodă față de craiul leșesc, nu se cuvine a trece cu vederea atîtea foloase din trecut, atîta zdruncin și jertfă de război, ca să petreacă odinioară în tihnă Lehia. Cînd uită împărăția turcilor atîtea înfrîngeri de la cel mai aprig dușman, oare nu poate ierta Olbriht-Crai unui bătrîn prietin al părintelui său ? Chiar dacă a mers prea departe, rupînd pămînt din Pocuția în folosul domniei Moldovei — pot sta la tocmeală judecători frățești, cumpănind îndreptățirile și sineturile despre care-i vorba.

Nu este numai asta. Olbriht pare un crai neliniștit și măreț. încă de pe cînd era sub mîna părintelui său a ieșit la război împotriva nohailor, urmărindu-i în pustie cu sabia. La moartea lui Cazimir bătrînul, s-a ridicat chiar asupra voinții părintești, cerînd el tronul împotriva fratelui său. Așa că fratele său Vladislav a rămas la Țara Ungurească, iar măria sa Olbriht s-a așezat cu putere și cu semeție în locul bătrînului. Acuma gîndul lui mergea mai departe. Mai erau doi frați : unul stăpînea la Litvania : Alexandru. Al patrulea, Sigismund, avea și el nevoie de moșie. I se va da Țara Moldovei. Și peste toți mai mare și mai tare va ședea Olbriht.

Toate le înțelesese Ștefan-Vodă. Deci nedreptatea nouă îi sporea un drept mai vechi. C-o mînie rece și cumpănită își mai socotea o dobîndă, pentru viitorime. În socoteala acestei dobînzi, aștepta căderea frunzelor, ca să-ș’i desfășure iar călarimea in Pocuția și-n hotarul Craiului. În vremea asta avea grijă să trimeată solii ascuțite la boierii unguri, ca să le aducă la știință pofta lui Olbriht-Crai de a supune la coroana Lehiei, Țara Moldovei. însă boierii cei vechi unguri știau că voievozii Moldovei se trag de sub coroana Ungariei. Deci bănuiau pe craiul lor Vladislav că umblă mai mult în interesele leșești și ale familiei lui decît în interesele Țării Ungurești. Deasemenea se mișcau și prietenii lui Ștefan-Vodă din Lehia. Căci erau în această țară destui domni mari și castelani viteji care-și aduceau aminte de faptele Voievodului din Moldova pentru legea creștinească.

— Chiar dacă a greșit acum, strigau unii, să-l chemăm la o împăcare în numele lui Christ ; și noi sîntem încredințați că va veni. Căci sub Craiul cel bătrîn, palatinul Moldovei a fost cel mai bun prietin al nostru.

— Nu se cuvine să săvîrșim asemenea faptă ! a cuvîntat în seim domnia sa Miecislav Dombrovschi, prietin al Voievodului. Cum putem noi, fără rușine, lovi într-un luptător al credinței ? Vă fac băgători de samă, o prea iluștri nobili ai Lehiei, că tînărul nostru Crai poftește să iasă de sub rînduiala cea veche și buna. După rînduiala cea buna, noi nobilii sîntem stăpmi în această republică a părinților noștri. Măria sa Craiul poftește să ne înlăture și să puie în loc voia sa. Acum abia văd greșala ce am săvîrșit, lăsînd prințului Olbnht dascăl pe un venetic de la Italia. Acest Philippo Buonacorsi, care-și zice Calimah, a învățat bune lucruri pe stăpînul său, cum se vede. Acest așa-zis Calimah este sfetnicul cel mai de taină al măriei sale Craiului. Acest Calimah îl învață să ne stîngă pe noi nobilii. Tot el i-a vîrît în cap măriei sale planul să stîrpească Domnia Moldovei.

S-a înfățișat la Olbriht-Crai din partea boierilor Lehiei însuși prea sfințitul episcop Creslav al Vladislaviei și i-a dat sfat cu priință, să lase războaiele care nu pot fi folositoare Republicii ; iar mai ales să părăsească un anumit gînd, care-i poate aduce primejdie. Toți bătrînii nobili din Lehia își aduc aminte de oștile cele mari ale lui Mahomet-Sultan, care au intrat în Moldova ; și știm cum au ieșit.

Craiul s-a înălțat dîrz, întru toată măreția lui.

— Sfințite părinte, a vorbit măria sa cu stăpînire ; nu doresc să dau nici o socoteală nimănui pentru faptele mele. Dumnezeu mă va călăuzi ; vitejia brațului meu va săvîrși. Sfinția ta întoarce-te la preoții sfinției tale ; lasă Craiului grija războaielor. Dacă aș bănui că haina îmi cunoaște gîndul cel tainic aș arunca-o pe foc. Cei care aud, să înțeleagă, cît timp nu s-a deslănțuit încă mînia regească.

Sfatul ascuns de la Leutschau între cei doi frați regi nu mai era o taină nici pentru dregătorii Lehiei, nici pentru Ștefan-Vodă. De aceea Voievodul își alcătuia cu cea mai mare luare-aminte pregătirile. Olbriht-Crai ținea însă să încredințeze diplomațiile că fineța lor cuprinde în ea însăși slăbiciunea înțelegerii. Cum pot fi turcii înșelați și făcuți să creadă că oștile polone, care se țes și se adună, nu vor coborî la cetățile de la Marea Neagră ? Palatinul Ștefan, care a fost un atlet al lui Hristos, cum s-a exprimat arhipăstorul Romei, cum își poate închipui că un crai creștin ar putea porni un război împotriva unui prinț creștin și vechi prietin ? De fapt, războiul se ridică împotriva osman-lîilor, pe cînd ei nu știu nimica și dormitează la Stambul pe tratatele de pace.

— Era o dată o vulpe, zîmbea Craiul cătră sfetnicul și dascălul său Philippo Buonacorsi, pe cînd erau singuri și alcătuiau planul campaniei la Moldova ; era odată o vulpe bătrînă, care se ferea cu dibăcie de căpcănile vînătorilor vechi. Căci știa unde sînt puse aceste căpcăni și cine le pune. Pe cînd ea pîndește și cercetează după obicei, vînătorul cel nou îi iese în preajmă și o străpunge dintr-o singură lovitură de suliță.

Mihail Sadoveanu, cartea Viața lui Ștefan cel Mare

/va urma/

Viața lui Ștefan cel Mare

Capitolul 8 (continuare)

V

Subt amenințarea acelui viitor pe care îl bănuia întristat și neguros, Domnul trimesese meșteri la Chilia ca să ridice, din piatră, cetate nouă, întărind în pîrcălă-bie pe Ivașcu și Maxim, cu spor de putere ostășească și meșteșug de puști. Nu mult după aceea a zidit de iznoavă și cetatea Romanului. Dar pe cînd acolo i se adăogea, din altă parte avea pagubă. În iulie anul 79 a murit de lungoare coconul Bogdan, al doilea copil al Domniei. Iar nu mult după aceea, în noemvrie următor, se stîngea și Petru, al treilea cocon.

Ca să-și apere oarecum ce-i mai rămăsese, Voievodul ținu lîngă sine necontenit, în războaiele de la Țara Romîneașcă, pe primul său născut Alexandru-Vodă. Aceste ridicări de oști și umblete neîncetate domnul Ștefan le săvîrșea cu stăruință, pentru paza asupra Țării Romînești, gînd strategic și politic pe care nu l-a părăsit cîtă vreme a avut asupra Moldovei amenințarea otomană. Măria sa însuși a călăuzit unele bătălii, cînd împotriva lui Laiotă, cînd împotriva lui Țepeluș. A prigonit pe al doilea călcător de jurăminte Basarab cel Țînăr Țepeluș pînă în munți, și pînă la cetățile Dunării, și pînă la Severin. Călăreții săi au trecut și la cetățile de dincolo de fluviu, în vremea cînd a pierit Mahomet-Sultan. În sfîrșit, a așezat în scaunul Țării Romînești pe un om nou a său, Vlad-Voda, zis Călugărul, frate de pe tata cu Țepeș-Vodă, copil al unei frumoase brăilence din timpuri vechi, doamna Colțuna. Fără virtute și de timpuriu sleit, trebuia și acest Voievod să se supuie păgînilor, întinzînd cătră ocrotitorul său de la Suceava al treilea pahar de venin al nerecunoștinții. Se mai întîmplase, în bătălia de la Rîmnic, în 81, împotriva lui Țepeluș, și căderea unui prietin iubit, cumnat al măriei sale, viteazul hatman Șendrea.

În acest răstimp, cînd s-a săvîrșit din viață Mahomet El-Fatîh, multor domni creștini li s-a părut că pot să răsufle, insă Voievodul Moldovei știa că numărul despre care scrie cartea Apocalipsului ramîne pe pămînt; numai trupul istovit al împăratului răutății se duce dedesubt. Într-adevăr, după războiul din Asia între Gem și Baiazid, feciorii lui Mahomet, s-a așezat la împărăție Baiazid-Sultan și amenințarea asupra creștinității a rămas statornică. Era întrucîtva părere și înșelare că acest nou stăpîn al otomanilor se lasă ademenit de desfătările seraiului. Putea fi o clipă robit de muieri și băuturi. Nu era el puterea, ci însuși puhoiul prorocului minciunos era o stihie ce trebuia să-și desăvîrșească volbura. Deci dintr-o dată ienicerii și căpitanii cei mari ai împărăției au mișcat pe Baiazid asupra Apusului. Poarta încheiase o pace trecătoare cu Țara Ungurească, intr-o vreme cînd Matiaș-Corvin avea nevoie de liniște în partea Răsăritului, ca să-și poată urma războiul cu împăratul nemțesc. Cum simțiră domnii și craii Apusului că se deșteaptă Baiazid, se neliniștiră, întrebîndu-se cătră cine va să rînjească fiara. Ștefan-Vodă nu întîrzie să-și mîie soliile și la miazănoapte și la asfințit, dar amindoi craii îi trimeseră încredințare să n-aibă nici o grijă. Pe de o parte Matiaș-Craiul avea siguranța tratatelor pentru granițele sale; iar Cazimir-Crai nu-și putea închipui tulburarea tihnei sale ; și mai ales nu-și putea închipui o îndrăzneală a unor necredincioși împotriva unui mare și bătrîn rege catolic. Cei mai buni și viteji ostași ai Europei erau polonii. Turcii îi ocoliseră pînă acum. Îi vor ocoli prin urmare și de acum înainte, fiindu-le frică de săbii tari și binecuvîntate.

Înțelepciunea și vitejia nu lipsesc însă nici lui Satana. Galioanele de la Țarigrad cu oștenii cei mai buni și cu puști mari se înfățișară la gura Dunării la începutul lunii iulie, anul 84. Ienicerii au ieșit la uscat. Atacul îndoit al Chiliei a început numaidecît, cu o repeziciune așa de mare, încît luncile și ostroavele bubuiau de trei zile și alergătorii de cetate abia ajungeau la Suceava cu cărțile pîrcălabilor. Oștenii moldoveni se ținură cu tărie opt zile, pînă ce căzură porțile și zidurile. Cînd năvăliră ienicerii cu platoșe și marinarii negri, moldovenii lepădară tot și apucară sabia. A doua veste ajungea lui Ștefan-Vodă la Roman. Domniile lor pîrcălabii Maxim și Ivașcu pieriseră. Au pierit și toți oștenii din jurul lor. Cînd a căzut cel din urmă, ieniceraga a putut porunci abaterea steagului cu zimbru de deasupra turnului.

Vodă și curtea au coborî t la Bîrlad, apoi au trecut Prutul. Răzășii se sculau la porunca domnească. Alte pîlcuri de oaste veneau în lungul Nistrului la război în olatul Mării. Dar galerele și oștile împărăției n-aveau treabă pe uscat. La 20 iulie se îmbulzeau în preajma Limanului, cu trăsnet și fum. Pe zidurile cele nalte ale Cetății Albe boierii pîrcălabi Oană și Gherman pregăteau smoală topită și săgețile de mînă ; iar lîngă metere-zuri, la bombarde, salahorii grămădeau ghiulele de schijă.

Oștenii, deși fuseseră loviți întăi de vestea cea rea de la Chilia, se ținură tari. Prăvăliră în cele dintâi două zile de asalt toate scările pe care se cățărau strugurii de dușmani. După înfricoșata bătălie a puștilor celor mari de pe năvi, vreme de două zile, ienicerii trecură iar la năvală, prin spărturi. Dar apărătorii i-au bătut cu strășnicie pînă ce-au umplut cu leșurile lor spărturile. După zece zile, la a treia solie a Sultanului, oștenii moldoveni s-au închinat. Împărăția le-a făgăduit viața. Dar după ce au ieșit dintre ziduri, au căzut cu toții subt iatagane.

VI

Doamne, striga sufletul Voievodului, greșit-am cătră tine, căci nu am îndeplinit ce nădăjduiam. Greșit-am, căci m-arn semețit, crezînd prea mult în puterile mele. Numai Dumnezeu poate scoate la țărm cele bune dintre cele rele, căci are înaintea sa veșnicia ; dar timpul meu e mărginit și iată, mănăstioara din pustie, în care am făcut odinioară legămînt, s-a risipit de furtună și de varvari ; și pașii mei pe năsip nu se mai cunosc ; primăvara vieții mele s-a scuturat ; cei iubiți ai mei mă părăsesc, puțini mai stăruiesc lîngă mine ; vitejii mei cei mai buni cad ; în fața mea se deschide zarea amurgului. Și n-am făptuit nimic ; toate cîte am lucrat au fost deșertăciune și vînare de vînt.

Îngăduie-mi, Dumnezeule, să îngenunchez între spinii cîmpiei, de unde se văd, în miazăzi, pojarurile, în acele cetăți îmi sprijineam puțina putere ce mi-ai hărăzit. Călăuzește-mă, Doamne, în calea ta și întru adevărul tău, ca să le dobîndesc iar.

Cînd năpasta înconjură pe cel drept, au nu se vor scula drepții ca să-l apere ? Dintre domnii și craii care stau împrejur și privesc, nu se găsesc oare unii care să-și aducă aminte că vine un ceas cînd cei din morminte vor auzi glasul Celui-Veșnic, și vor trece acei care au lucrat bine întru învierea vieții iar cei care au lucrat rău întru învierea osîndirii ?

Cel ce domnește peste viață și peste moarte totuși va auzi glasul umilitului și-l va călăuzi spre hotărîrea cea mai bună.

Poate — își zicea Ștefan-Vodă — am greșit întorcîndu-mă spie riga ungur. Nu trebuia să părăsesc pe prietinul cel vechi ; cel nou n-a fost mai bun. Va trebui deci să mă întorc îndărăt la leși ?

Astăzi stau în putere, în cetățile Moldovei, oștenii necredincioși. Sprijinul lor e și-n alte cetăți pe care le-au bătut împărații negri. În tot înconjurul țărmului pontic fîlfîie flamura lor. Pe Marc au alt sprijin, căci nu plutesc în largul ei decît corăbiile lor. Toate țările pină în Asia cuprind oștiri fără de număr. Ca să ne scoatem ce-am pierdut trebuiesc puteri îngemănate. Într-adevăr, Țara Leșască va avea atîta suferință în negoțul ei, prin pierderea Cetății Albe, încît nu se poate să nu-i vie Craiului Cazimir o înțelegere. Dacă nu o înțelegere a unei datorii mai mari, macar înțelegere omenească și datoria față de noroadele sale și față de neguțătorii săi.

Pină la înoirea soliilor și a legăturilor cu leșii, aici nu poate face altceva decît să împuternicească oștirile din Țara-de-Jos, ca să fie sprijin pămîntenilor ; cetățile noastre s-au prefăcut în cuiburi de răutate, de care va avea a suferi întreaga vecinătate. Chiar dacă acești păgîni, cunoscîndu-și interesul, vor cădea la o tocmeală și vor lăsa slobode căile pentru mărfuri, ce încredere poți avea într-înșii ? Firesc este ca ei să rîvnească mîne a cuprinde însăși aceste căi, pînă la Camenița, ca să aibă în stăpînire vămile și Moldova. Suferința Moldovei, din pricina acestor două răni, va fi nespusă ; dar mai mult decît suferința de acum e, în viitor, primejdia pieirii totale. Iar această poartă a creștinătății căzînd, îndată vor veni și alte căderi ale altora cu mare sunet. După Cetatea Albă, va cădea Camenița. După Camenița, Lehia. Apoi, bătută în coastă, va cădea Țara Ungurească.

Mai întăi trebuie apărat acest pămînt. Acesta e sfatul cel dintâi pe care-l înțelege de la Dumnezeu. De aceea întărește rînduielile ostășești în Țara-de-Jos. După aceea poruncește diecilor de latinește cărți pentru măria sa craiul Cazimir.

De aceste cărți Craiul a luat cunoștință și a rămas să cugete îndelung ce are de făcut. La dieta de la Torn, în martie următor, unii nobili ai Lehiei s-au ridicat și au strigat pentru nevoia lui Ștefan-Vodă și pentru primejdia creștinătății, cerînd să se ia în cercetare cererile palatinului moldovenesc. Unii au îndrăznit a-l lăuda prea mult pentru războaiele lui cu păgînul, pînă ce alții, oameni ai măriei sale regelui, s-au grăbit să dea lămuriri că treburile politicești sînt pe bun drum așezate și ajutorul măriei sale Craiului este asigurat lui Ștefan-Vodă. Prin urmare acest prea mult lăudat palatin va veni, în sfîrșit, după ce a făgăduit într-atîtea rînduri, în tratate anterioare, că se va înfățișa personal la închinare și totuși nu s-a ținut de cuvînt ; va veni să presteze la Colomeea jurămînt de credință regelui său.

Ștefan-Vodă nu stătuse prea mult în cumpănă. Într-adevăr, în fața nevoii și în nădejdea că a găsit cea mai potrivită ieșire pentru a avea puternic sprijin și ajutor, Domnul dădea în mîna solilor Ieși, în cetatea Sucevei, iscălitura sa pentru orînduirea închinării la Colomeea.

Pe temeiul acestei alcătuiri s-a ridicat măria sa cu boieri și „curteni și a trecut în Lehia la începutul lunii septemvrie a anului 84. Domnia sa comisul Șendrea, care deschidea calea măriei sale, cu slujitori domnești, purta cartea Craiului, în care prea strălucitul Domn al Lehiei Cazimir arăta că a binevoit a da «presentem salvum conductum servo et amico nostro dilecto lohanni Stephano palatino et domino terrae Moldaviae et omnibus eius armigeris et omnibus eius servitoribus».

Acești oșteni și boieri din trecute războaie alcătuiau palatinului un alai impunător, pe care-l priveau cu plăcere și mirare domnițele șleahticilor, venite la Colomeea pentru spectacol.

Măria sa Craiul cu toată curtea sa a ieșit întru întîmpinarea prietinului și a vasalului său, schimbînd amîndoi vorbe potrivite, Oastea a făcut zid. Cortul de matasă unde trebuia să aibă loc ritualul închinării, după norma evului mediu, era înălțat pe un dîmb. Ștefan-Vodă ceruse măriei sale prin solie ca acest act să se desăvîrșească închis, numai între înalții dregători, după care ar fi urmat iscăliturile, punerea solemnă a peceților și șnuruirea pergamentelor. Cînd trîmbițașii dădură semnalul, cortul căzu. Lumea îmbulzită în laturile oștirii putu într-adevăr admira o priveliște unică. Măria sa Cazimir era un crai ajuns la frumoasă bătrîneță, purtînd schiptru și purpură. Se văzu că palatinul moldovenesc, după ce se ridicase din îngenunchiere, e mai mic de statură. Deodată s-a răsucit și olmazurile săbiei de la Cafa au dat strălucire. Stătea puțin încordat, ca un zimbru care poftește să împungă. Doamnele curții au zîmbit; Craiul le-a salutat ușor, înclinîndu-și spre ele fruntea.

Pentru asemenea răni ale mîndriei cel mai bun leac sînt sofismele. Neputința clipei, de altminteri, nici nu poate pune la îndămînă altceva. Treacă și acest pahar cum au trecut altele, dacă, după asta, potrivit jurămintelor ce se fac, se va ridica din Lehia oaste care să meargă cu Voievodul Moldovei la miazăzi. Bine este a îngenunchia, ca să-ți aduci aminte de Dumnezeu. Bine este a te umili, ca să nu uiți că soarta noastră e suferința. După ce ai stat cu fruntea amenințătoare, bine este a te reculege și a zîmbi prietinului și stăpînului tău regesc. Chiar dacă în fundul gurii te înăbușă o zgură amară, bine este a zîmbi, cugetînd că totuși Dumnezeu va da acum folos și va îngădui cîndva o răscumpărare.

Pe cînd palatinul se afla a doua zi la masa regească și i se închinau șleahticii tineri, care cetiseră vorbele înflăcărate ale lui pan Ian Dlugosz, vestitori de la hotar sosiră dînd în mîna Craiului cărți care arătau că păgînii au ieșit din cetățile Mării. Unii bat război cu pămîntenii într-o parte, iar alții se învîrtejesc spre Suceava.

Ca dovadă a înaltei bunăvoinți și ocrotiri, Riga îngădui să se deslipească din oștile sale două mii de săbii care să însoțească pe măria sa Ștefan în Moldova. Acesta e ajutorul cel dintâi, de la petrecerea mesei ; dar va veni curînd sprijin din toată puterea cea mare a Lehiei, ca să fie alungați necredincioșii de la limanul Mării.

Fără nici o întîrziere vodă s-a sculat, s-a închinat spre strălucita adunare și a poruncit curtenilor și boierilor săi să încalece. A poftit și pe husarii crăiești să-și puie zalele și să-și strîngă în chingi caii. A repezit înainte curieri ; a trecut și măria sa îndată în Moldova ; a dat știre prin crainici că se află la locul său ; a călcat fără întîrziere pe urmele lui Aii Hadîmbul Beglerbegul ; oștile moldovenești s-au bulucit în tiitorile datului Mării și Dunării.

Cătră mijlocul lunii noemvrie, oblicind măria sa, prin iscoade din bălți, că umblă să se ridice iar în pradă sangiacii dunăreni Skender-Beg Mihaloglu și Bali-Beg Malcocioglu, cu oști bune și multe căruțe pentru dobîndă, a împînzit alergători și a dat porunci căpitanilor săi. Așa că, abătîndu-i pe turci cu spatele în bălțile de la Catlabuga, le-a închis toate trecătorile, lăsîndu-i să se frămînte, tăindu-i și lepădîndu-i în mocirlă. Din această pierie au scăpat puțini, jurînd să vie cu putere și mai mare în primăvară. Cu adevărat, primăverii care a venit după aceea în Moldova i s-a zis a lui Hromot, căci acest răzbunător și-a purtat cu grabă oștile în susul Șiretului cătră Suceava. Pe dealurile de la Șcheia, în ținutul Romanului, au ieșit pîlcurile de călărime moldovenească. Cum s-au bulucit prădalnicii spre ei și s-a ridicat în scări acel Hromot, încruntîndu-se și cercînd a vedea de unde vine adevărata primejdie, precum știa el că este obicei în războaiele cu Ștefan-Vodă, a și pornit deodată izbitura de cătră apa Moldovei și din cîmp, tălăzuind bulucurile lui Hromot spre codru. A fost crîncenă vînătoare. La popas, Hromot a fost adus sub scara calului lui Vodă, și acolo, pe loc, i-a căzut capul : ziua de 6 martie, anul 86.

Dar unde-s ajutoarele cele grabnice, făgăduite de măria sa Cazimir-Craiul ? Prea frumos a fost pentru strălucirea sa la Colomeea, unde strălucirea sa a zîmbit; și prea amar pentru Ștefan-Vodă ; deci s-ar fi cuvenit să se ocrotească interesele și să se înfăptuiască jurămîntul. Să vie oști îndestulătoare ; cine să le călăuzească, este. Să apuce cetățile, învățînd a birui pe necredincioși ; ca și necredincioșii să se deprindă a fi biruiți.

N-au fost decît aceleași înșelări de vorbe.

Zadarnic a înecat măria sa urdia la Catlabuga și a sfărmat-o la Șcheia. Mîni va ieși alt puhoi de la Cetatea Albă și de la Chilia. Îl va zăgăzui și pe acela ; dar pe urmă va ieși altul. Acestea sînt răni fără vindecare ale Moldovei, ca și rana de la piciorul măriei sale. Solom, vraciul de la Crîm, trimes de Mengli-Ghirai, cazar ascuțit la minte și cu barba roșă, îi spunea măriei sale la Suceava mîngîindu-i piciorul bolnav: Cu această rană ai să mai umbli măria ta prin multe biruinți și va da Dumnezeu să adormi de bătrîneță.

Însă de rănile ei, Țara Moldovei poate pieri.

Nu te încrede, măria ta, în vorbele domnilor și crailor, zîmbea cu ascuțime Solom cazarul.

Într-adevăr, nu mă încred decît în Dumnezeu, suspină Vodă.

Eu sînt vraci pentru răni, măria ta, urmă cazarul, și sînt și vraci pentru treburile politicești. Deci voi mărturisi că nu îngrijesc numai de piciorul măriei tale, ci și de treburile stăpînului meu Mengli. Îți trimete și stăpinul meu Mengli un sfat, măria ta, care sfat e mai intăi și intăi folositor lui. Să părăsești pe leah. Iată ai un cuscru la Moscova. Ai un prietin vechi la Cnm. Aceștia sint mai buni și te pot sprijini să te întorci la Colomeea pentru altfel de petrecere. Știu eu, măria ta, că și rana aceea te doare ca și fîntînica de la picior ; pentru aceea este un leac mai bun. Și acel leac îți va alina atunci și piciorul.

Era in iarna anului 88, la Bobotează, și închinători de pretutindeni veniseră la Suceava, la marea sfințire a apelor. După trudele sfatului și a prînzului cu boierii săi, Domnul se retrăsese cu Solom vraciul la chiliile Doamnei Voichița. Acea strălucită copilă a lui Basarab-Vodă era de cițiva ani Doamnă în Suceava și dăduse Domnului său un prunc, pe care-l chema Bogdan-Vlad. Pruncul dormea cu dădacele lui în iatacul din fund. Între acel iatac și camera Doamnei era un iconostas. Îndată ce auzi pașii cunoscuți, măria sa Voichiță porunci fetelor și fecioarelor sale să se retragă. Își întîmpină soțul cu zîmbet plin de dulceață și cu desmierdări copilărești, căci ea nu era decît un prunc sub cărunteța lui sumbră.

Cazarul îi privea cu luare-aminte, fără să pară, pe cînd cerceta la oglinda de Veneția irurile și pomezile Doamnei.

«Acestea sînt nimicuri, cugeta el, și cu toate acestea măria sa Doamna e încredințată că ele îi dau frumuseța.»

Voichița-Doamna cuprinse pe soțul său cu amîndouă mînuțele de după grumaz. Vraciul trecu pe subt iconostas, ca să vadă somnul pruncului.

— O, Domnul meu, zise Voichiță, de ce te văd iarăși întristat ? Nu ești tot același Domn tare și același bărbat iubit ?

Vodă clătină fruntea în tăcere.

Nu mai era nici mare nici tare ; căci nu mai era tînăr, și visul cel de demult nu și-l izbîndise.

— Stăpîne, urmă Doamna, eu am ascultat odată vorbe potrivite de la un om înțelept, care socotea că a venit, în sfîrșit, vremea să cugeți și la măria ta și să te odihnești. Căci de atîția ani stai în zdruncin și războaie. Măriei tale ai folosit prea puțin ; iar craii și domnii creștini te-au părăsit în nevoie.

— Cine e acel înțelept, Doamnă ? zîmbi vodă. Mi se pare că e un oarecare vraci de la Crîm.

— Nu e Solom, măria ta, se grăbi să mărturisească Doamna, fără a roși, căci avea fard. Bune par a fi jertfele, măria ta, mai ales cînd le fac alții.

— Așa este, urmă a zîmbi Vodă. Cumplit e cînd I rodul străduinții e amar. Știu, întru toate răbdător și pînă la sfîrșit jertfă nu a putut fi decît împăratul vieții și al morții Hristos ; nu trebuie să păcătuim prin semeția de a ne asemui sfinției sale.

Doamna suspină.

— Într-adevăr, măria ta, la asta m-am gîndit cu demult, pe cînd nu eram decît o copilă. În acel an cînd ai sfănmat oștile lui Soliman-Hadîmbul, te aștepta lumea la Suceava, cu prea sfințitul Teoctist, ca să-ți dea slavă ca unui biruitor de limbi păgîne. Te așteptam și eu, sărmana, care nu te văzusem de mult ; și mă bucuram că vei sosi. Dar abia ai numărat steagurile și dobînzile de la Podul-Înalt și te-ai suit iar în șa, ca să te pogori în Țara-de-Jos, la Dunărea ; și cum ai ajuns în Țara-de-Jos ți-au sosit călăreți de la Orhei vestind că au dat navală din pustie acei cazaci de pradă cu Nalivaico, Lobodă și Jura. Te-ai întors asupra lor și i-ai prăpăstuit în Nistru. I-ai prins pe unii și i-ai judecat cu sabia. Ai chemat norodul și la alte rînduieli, întîrziid, încît nu te-am putut vedea decît spre primăvară. De atuncea am dorit eu liniște și ocrotire măriei tale ; însă măria ta nu te uitai la mine. Dacă n-aș fi cutezat încă de atunci, poate ai fi trecut măria ta prin viață fără dragostea mea. S-ar cuveni deci popas și tihnă celui care niciodată nu le-a avut. Precît înțeleg, împărăția de la Țarigrad ar fi prea mulțămită să așeze pace la Moldova.

Astfel, pe lîngă îndoieli și mîhniri, a lucrat și Doamna Voichița, cu vicleană dragoste, să-l dea pe Ștefan-Vodă în mîna filistenilor. într-adevăr soliile au fost fericite și tocmeala bună ; Țara s-a bucurat și i-a adus laudă lui Vodă pentru liniște ; dar coconul Săndrel, care cîrmuia de la Bacău spre secui și munteni, a fost sortit să fie zălogul păcii și a și pornit la Țarigrad, despărțindu-se cu jale de părintele său, însă nu cu prea multă de Tîrgul Bacăului, deoarece trecea spre desmierdările scaunului lumii.

Vîrsta și dezamăgirile păreau în sfîrșit a aduce o cumpănă zbuciumelor lui Ștefan-Vodă ; însă pentru omul din taina lăuntrului său aceasta era durerea cea mai ascuțită.

Mihail Sadoveanu, cartea Viața lui Ștefan cel Mare

/va urma/

Viața lui Ștefan cel Mare

/continuare/

Capitolul 8

DIN CARE SE VEDE CĂ NENOROCIRILE ȘI RĂUTĂȚILE SE ȚIN DE MÎNĂ; CĂ DE CELE MAI MULTE ORI NU SPIRITUL CÎRMUIEȘTE MATERIA; CĂ ȘTEFAN – VODĂ A STAT SINGUR ÎN DURERI ȘI ÎNCERCĂRI. ÎN SFÎRȘIT, SE ARATĂ TÎNGUIREA MĂRIEI SALE ȘTEFAN — VOIEVOD

I

La Crîm, unde era cetatea Doamnei Maria cu mormintele părinților măriei sale și cu odoarele duse în pribegie de cei din urmă Paleologi, tunau puștile și pluteau amenințătoare galerele Sultanului. Isac, fratele cel mai mare al Doamnei Maria, putrezea în pulbere, tăiat de fratele său Alexandru. În cetate la Mangop și în tot ținutul cu fericite grădini din preajma Mării, norodul aștepta întîmplări înfricoșate : nu mai era nici o îndoială că și acest ostrov de bine-credincioși va fi covirșit și stîns de pe fața lumii de cătră închinătorii lui Mahom. Dintr-o parte, pe uscat, erau tatarii ; din cealaltă parte, pe aria Pontului, se legănau corăbiile de la Țarigrad. înaintea sfârșitului, treceau din cînd în cînd năvi cu oșteni în vederea uscatului, ca să îngrozească pe localnici. Marinari negri rînjeau de departe, cu iataganele în dinți, spre grădini, și muierile se ascundeau în tufișurile de smochini sălbatici, făcîndu-și cruce. Cătră rînjete și amenințări, pluteau miresmele florilor.

Oștenii de la Moldova apucaseră meterezurile de la Mangop și țineau strajă tare. Zidurile erau în bună stare și porțile ferecate. Soli umblau neîntrerupt la cetatea neguțătorilor genovezi Cafa, îndemnînd pe starostele de acolo să se ție cu îndîrjire și să ascută săbiile ; dar neguțătorii în toate vremurile au fost mai înțelepți decît oștenii. Așa că moldovenii se țineau cu semeție, cum aveau poruncă de la Voievodul lor, iar neguțătorii se supuneau cu șiretenie plătind aurul și răscumpărîndu-l apoi prin traficuri agere.

Oștenii otomani nu întîrziară a coborî. Ținutul cu cele treizeci de mii de case din vederea Mării a fost bîntuit de fier și flacără. Muierile și copilele au trecut înspre umbra haremurilor. Bărbații cei tineri, care nu s-au supus robiei, au cunoscut pieirea și s-au amestecat cu țărîna viilor și livezilor lor. Sfintele biserici au fost date pojarului ; unele au fost prefăcute în geamii, și li s-a adaos îndată miliarele, de unde muezinii au început a striga în patru zări numele lui Alah. Îndată după aceea ienicerii împlătoșați au strîns din toate părțile cetatea Mangopului și au bătut-o cu puștile pînă ce au spart-o în șase locuri, pe unde au intrat valurile împresurării. Nici unul dintre apărători n-a rămas viu ; oștenii moldoveni au căzut rînd pe rînd, luptîndu-se în sfărîmături și-n turn, pînă la cel din urmă. Alexandru Paleolog a fost spintecat și i s-a luat capul, ca să fie dus la Bizanț pe un țărm unde stătuseră împărați străbunii săi. Orice neam din aceste rămășiți de Paleologi s-a mai găsit, a fost oborît. Un singur prunc, nepot al Doamnei Maria, a rămas și a fost ocrotit de imami pentru legea prorocului minciunos. Pe acesta l-a jelit măria sa Doamna mai mult decît pe morți.

Întoarsă deci în Suceava din cetatea Hotinului, după războaiele soțului său, Doamna Maria a stat în chilia sa cu spaimele Moldovei și ale Crîmului în jur. La 19 dechemvrie a anului 1477, măria sa a adormit întru mare mîhnire. Ștefan-Voda a însoțit pînă la sfînta mănăstire Putna împărătescul ei trup, dîndu-i sălaș de liniște în Moldova, pînă la învierea cea din veac.

II

La 8 mai 1478, prin lumina primăverii și strălucirea palatelor și grădinilor la Veneția, o gondolă cu văl de purpură depunea pe Canal Grande, sub porticul Senioriei în preajma Bucentaurului, pe solul lui Șțefan-Voievod, domnia sa arhimandritul Ion Țamblac, om prea învățat și cunoscător de limbi, ruda măriei sale și dascăl al coconilor domnești.

Slujitorii săi moldoveni rămaseră jos. Domnia sa solul fu călăuzit în sala Senatului. Acolo era în ființă messer doge cu cei șase sfetnici și cu toți domnii senatori.

Domnia sa Ion Țamblac aducea solie scrisă, de a cărei copie în traducere luaseră din ajun cunoștință consilierii tainici și colegiul dregătorilor. Senioria ținea să onoreze solemn pe trimisul faimosului Voievod și să-i asculte și expunerea verbală. Se spunea că acel valah mărunt, cu înfățișarea ascetică, are un deosebit dar al cuvîntului, moștenit de la strămoșii săi Paleologi.

— Mărite stăpîne, iluștri domni senatori, zise solul privind în juru-i la bogăția sălii și a costumelor, mă închin cu prietinie din partea slăvitului meu Domn și vă poftesc sănătate și putere. Domnia sa Domnul meu Ștefan-Vodă se află întru oarecare suferință, dintr-o rană la un picior, dobîndită în războiul cetății Chilia, acum cincisprezece ani și vă mulțămește pentru medicul pe care ați binevoit a i-1 trimete prin solul măriei voastre domnul Emanoil Gerardb, care a trecut pe la noi și a stat între noi. De la acest prea cinstit și vrednic sol, domnul Emanoil Gerardo, domniile voastre ați putut cunoaște războiul nostru din urmă, cînd a venit asupra Țării Moldovei însuși Mahomet-Sultan cu capul său și cu o silă cum n-a cunoscut încă lumea. După ce s-a dat mare război la Pîrăul-Alb, unde Domnul meu a trebuit să se plece și să se tragă din vifor, au urmat alte întîmplări în care măria sa Domnul meu n-a încetat de a sta cu sabia în mînă și a lovi, pînă ce Mahomet a trebuit să iasă din pămîntul Moldovei mai mult biruit decît biruitor. Amintesc strălucirilor voastre că, într-un veac de om, în care și Senioria a pus în fața Necredinciosului viteji condotieri, nu s-a pomenit biruință ca cea din trecutul an 75 la Podul-Înalt, precum ați aflat și de la agenții domniilor voastre și din cartea pe care Domnul meu a scris-o tuturor domnilor și crailor Europei. Îndată după războiul din cealaltă vară, precum arată Domnul meu Ștefan-Vodă în cartea sa de solie, a purces fără întîrziere cu Vlad-Vodă Dracu de la Ardeal la alt război în Țara Romînească și a pus pe Vlad-Vodă voievod în acea țară. Pe care Vlad-Vodă, domniile voastre îl veți fi cunoscînd din renume. De și turcii din cetățile Dunării, cu Ali-Beg, și Skender-Beg s-au întors asupra lui Vlad-Voievod și l-au prăpădit, domnia sa Ștefan-Vodă n-a contenit, ci iarăși a intrat în Țara Romînească, voind să ție aici Domn al său și să depărteze din coasta sa pe păgîn. Așa că Domnul meu nu încetează, cît îi stă sus fruntea, de a fi soldatul lui Dumnezeu.

Însă, mărite domnule doge și iluștri domni senatori și dregători, stăpînul meu Domnul Ștefan vede că stă singur în primejdie. Nici în întâiul război, nici într-al doilea, domnii și craii nu l-au sprijinit. Și soliile măriei sale la prea sfîntul părinte de la Roma și la strălucita Seniorie a Veneției nu i-au adus decît vorbe de îmbărbătare, pentru care măria sa Domnul meu mulțămește ; însă măria sa face războiul cu oșteni.

Cunosc, din cele ce am vorbit cu prea înțelepți seniori de aici că, la stăruința Republicii, prea sfințitul papă ar fi dat lui Matiaș-Crai bani, din care trebuia să ajungă o parte și la Domnul meu. Dar acei bani nu s-au văzut la Moldova. Știu deasemeni temeiul pentru care măria sa craiul i-a oprit : deoarece războaiele ar fi fiind ale craiului și Domnul meu ar fi un supus al său. Domnul Emanoil Gerardo v-a putut da și domnia sa deslușire asupra adevărului. Aș putea da și eu o deslușire care privește numai o prea omenească și de iertat slăbăciune a slăvitului Crai-Matiaș : căci fala și lauda sa și le trage întrucîtva de la neamul său, care-i valah. Deci și-a agonisit aurul pentru trebuințile sale, iar Domnul meu a primit de la domniile voastre o bucată de postav, pentru care deasemeni vă mulțămește frumos.

Prea mărite messer doge și prea înțelepților domni senatori, mai cunosc un lucru : că domniile voastre, avînd atîtea fondacuri și afaceri în împărăția Necredinciosului, nu puteți sta întruna cu sabia domniilor voastre și aveți nevoie mai ales de negoț ; iar cînd se face război de cătră alții și vă bucurați de asta, nu doriți să se cunoască la Țarigrad bucuria și amestecul domniilor voastre ; cunosc deci adevărul, de a cărui rostire vă rog a mă ierta, că fiind domniile voastre neguțători nu puteți trăi fără turci ; și întrebarea este numai dacă trebuie să le lepădați, din folos, «meno o piu di due per cento» ; totuși să-mi îngăduiți a aminti că stăpînul meu, de și poate oricînd să-și alcătuiasca pace și folosință cu păgînul, socoate, după cuvîntul sfîntului Izbăvitor, că omul nu trăiește numai cu pîne. Aurul nu-1 va lua cu el la înfricoșatul județ.

Daca deci Domnul meu Ștefan-Vodă nu dobîndește sprijin săbiei sale, au de la sfîntul părinte, au de la domniile voastre, au de la craii Țării Ungurești și Lehiei, ca să-și întărească cetățile Mării și să lovească pe dușman cu o nouă putere, oprindu-l, atunci toți cei ce vor fi pregetat vor avea a răspunde întăi în fața lumii și pe urmă în fața Celui ce cîntărește străfundul cugetului nostru.

Mai spun iarăși ceea ce Domnul meu a rostit în cartea sa că sabia măriei sale e apărarea domniilor voastre, că cetățile sale sînt straja celor doi crai megieși ; că din aceste cetăți măria sa cunoaște mijlocul de a bate și a redobîndi Cafa și Chersonesul. Acestea sînt taine și meșteșuguri ale măriei sale.

Deci stapînul meu își pune nădejdea în domniile voastre, ca unii ce veți ști a cumpăni interesele și a adăugi și datoria sufletului !

Domnii senatori ai Republicii au ascultat cu luare-a-minte expunerea interesantului valah Caloian Țamblac și i-au dat dreptate. Dregătorii Senioriei i-au dat pe lîngă dreptate, și o factură de trei mii de galbini pe care soli ai lui Ștefan-Vodă îi datorau mai de mult din vremea umbletelor și șederilor lor la Veneția.

Au fost asigurate corespondențe și intervenții repezi la Cracovia și la Buda.

Cînd solul Moldovei a ieșit iar în gondola sa pe Canal Grande și a trecut pe sub Rialto, vedea bucuria pretutindeni, în înflorirea primăverii și a petrecerilor. În decadența sa, Veneția era ajunsă la mare bogăție ; gloria ei strălucea nu numai în palatele și basilicele de marmoră, în biblioteci și galerii, dar și-n fastul seratelor și fineța banchetelor. Era un an după asediul de la Lepante ; armiile lui Mahomet împresurau iarăși cetatea Scutari; condotierii de altădată, Bertoldo și Malatesta, căzuseră ; se vedea în unele seri, de pe terasele palatelor, arzînd pe Tagliamento și Isonzo sate friulane aprinse de navrapi.

Vodă Ștefan va rămînea tot singur, cugeta de sine arhimandritul loan ; Senioria nu va întîrzia să încheie pace cu Mahomet-Sultan.

III

Trăia în vremea aceea la Cracovia, într-o chilie plină de in-folii, un bătrîn cărturar leah pe care-l chema Jan Dlugosz. La vîrsta de șaizeci și cinci de ani, privind în jurul său și văzînd lumea frămîntîndu-se în aceleași zădărnicii, mîhnit de micimea celor mari și frămîntînd între gingii goale cenușa unor visuri și nădejdi neîmplinite, scria pentru cei care aveau să vie după el aceste cuvinte, judecînd fapta lui Ștefan-Vodă de la Podul înalt :

«O bărbat minunat, întru nimic mai prejos decît eroii vechi pe care îi slăvim ! Tu, care în veacul nostru, cel dintâi între domnii lumii ai dobîndit o atît de strălucită biruință asupra Turcului ! După a mea socotință, ai fi vrednic să stai, prin sfatul și hotărîrea tuturor creștinilor, la stăpînirea lumii întregi, și mai ales la conducerea oștilor împotriva otomanilor, în vreme ce alți crai și domni catolici putrezesc în trîndăvie și desfătări, ori se pierd în războaie civile.»

Ștefan-Voievod nu cunoștea încă aceste vorbe ; și chiar dacă le-ar fi cunoscut, i-ar fi folosit tot atît de puțin cît și altele. Căci solii veneau de pretutindeni la Suceava cu cărți. Însă măria sa asculta cuprinsul lor în tăcere, pe cînd bărbierul său grec înlătura cu grijă și ascundea, cu meșteșug cărunteța timpurie a frunții sale.

IV

În vremea necontenitelor străduințe ale domnului Moldovei de a ținea voievod al său în Țara Romînească, ducîndu-și mereu oștile în campanii repezi, fie ca să atace fie ca să se apere, avînd la munteni cînd pe Țepeluș-Vodă cînd pe Vlad-Vodă Călugărul, cînd prielnici Domniei sale și închinați sub mîna sa, cînd întorși la sprijinul turcesc și la puterea lui Ali-Beg Mihaloglu și a lui Skender-Beg Mihaloglu, s-a întîmplat și plecarea Domniței Olena înspre miezul nopții, la Moscovia.

Mihail Pleștev, boier al marelui Cneaz Ivan Vasilievici, a sosit la curtea din Suceava la începutul anului 1480, toamna. Închinîndu-se lui Ștefan-Vodă ca unui mare apărător al legii lui Hristos, domnia sa înfățișa cărți și adăogea și vorbe, cerînd pe domnița Olena soție pentru moștenitorul său Ivan.

Vodă a primit pețirea și a pregătit zestrea și alaiul logodnicei. Domnița a purces cătră Moscovia avînd în soțitori pe dumnealor boieri Sînger, Gherasim și Lascu, cu druște, fete ale domniilor lor, cu slujitori și multe căruțe. La Cracovia alaiul a făcut popas și însuși Cazimir-Crai a ieșit cu curtenii săi șleahtici întru întîmpinarea domniței de la Moldova, spunîndu-i vorbe plăcute și infățișîndu-i daruri de nuntă. În ziua de Sfîntul-Filip cap al postului de iarnă, măria sa Olena a ajuns la curtea lui Ivan Vasilievici mare Cneaz. A întîmpinat-o cneaghina cea bătrînă, mama cneazului celui mare, și i-a orînduit sălaș într-o pravoslavnică mănăstire de monahii fecioare. Iar la Bobotează a fost nunta.

Pe această copilă a sa, Ștefan-Voievod trebuia să n-o mai vadă niciodată, în această viață. între nesiguranțele și uneltirile acelei curți depărtate, la marginea pămîntului, Domniței Olena îi era scris să sufere fără mîngîiere și în cele din urmă să moară de otravă, împreună cu pruncul ei Dimitrie, în hrube de temniță.

În primăvara acestei despărțiri, măria sa a poruncit să se adune oasele vitejilor de la Valea Albă, și deasupra gropniței să se înceapă lăcaș sfînt lui Hristos. Locului bătăliei i-a pus numele Războieni ; și însuși măria sa a așezat cu mîna cea dintâi piatră de temelie. A poruncit apoi meșterilor să dăltuiască pisania, lăsînd liber numai anul sfințirii.

— Căci vremurile sînt trudnice și sarace, a zis măria sa , și avem atîtea cheltuieli cu atîtea sfinte lăcașuri, unele pustiite, altele din nou pornite, îneît nu știm cînd va fi ziua sfințirii de la Războieni. Deasemeni, necunoscîndu-ne numărul anilor, nu știm dacă vom apuca acel ceas. Poftim să vedem de mai înainte pisania cu ochii noștri; și vom așeza-o noi de va binevoi Dumnezeu ; iar de nu, o va așeza urmașul nostru.

  Închinarea aceasta a Domnului Ștefan stă și astăzi, în următorul cuprins :

«În zilele cuviosului și iubitorului de Hristos Domnului loan Ștefan-Voievod, cu mila lui Dumnezeu stăpîn Țării Moldovei, fiul lui Bogdan-Voievod, la anul 1476,

iar al Domniei noastre al douăzecilea curgător, scula-tu-s-a Mahomet împăratul turcesc cu toate ale sale răsăritene puteri; încă și Basarab-Voievod cel numit Laiotă venit-a cu toată țara lui cea basarabească, au venit ca să jefuiască și să prade Moldova și au ajuns pînă aici la Pîrăul Alb, și noi Ștefan-Voievod cu fiul nostru Alexandru ieșit-am înaintea lor și am bătut cu dînșii mare război în luna lui iulie în 26 zile, și, cu îngăduirea lui Dumnezeu, fost-au biruiți creștinii de cătră pagini și cazut-au, acolo mare mulțime de ostași moldoveni. Tot atunci au lovit și tatarii Moldova din acea latură. Pentru aceasta, bine a voit Ștefan-Voievod să zidească acest templu, cu hramul arhistratigului Mihail, întru ruga sa și a Doamnei sale Maria și a fiilor săi Alexandru și Bogdan și întru pomenirea tuturor drept credincioșilor creștini cari au pierit aici.»

Deasupra osemintelor și a temeliilor, prea sfințitul vlădica de Roman a cîntat slujbă mare și a dat pomenire tuturor oștenilor căzuți. Măria sa stătea îngenun-chiat cu toată curtea, și a lăcrămat puțin, aducîndu-și aminte de luptătorii săi pentru dreptate, și de felul cum a stat fiecare și cum a pierit în acea zi ; mai ales și-a adus aminte de spătarul său cel tînăr, domnia sa Mihail care a zîmbit spre măria sa și după o clipă n-a mai fost.

„Ca floarea cîmpului înflorește”, suspina în sine măria sa, pe cînd fumul cădelnițelor plutea spre streșina codrului. Șase rînduri de frunze căzuseră peste morți.   

Mihail Sadoveanu, cartea Viața lui Ștefan cel Mare

/va urma/

Бессарабский фронт (1918 — 1940)

/продолжение/

X. 28 ИЮНЯ: НАРОД БЕРЕТ ВЛАСТЬ

22 года румынской оккупации были в Бессарабии временем нищеты, полицейского произвола, национальных гонений и румынизации, особенно свирепой с 1938 г., после установления королевской диктатуры. По социальным мотивам на СССР ориентировались рабочие и большинство крестьянства. Сохранялась также ориентация на Государство Российское, традиционная у молдаван и других национальных сообществ Бессарабии. В этих условиях, несмотря на расхождения во взглядах по вопросам о желаемой экономической модели и социального порядка, Бессарабское освободительное движение пользовалось поддержкой большинства населения области.

День действия

22 января 1940 г., накануне визита короля Кароля II в Кишинев, сигуранце удалось арестовать руководство коммунистической организации Бессарабии во главе с секретарем областного комитета Коммунистической партии Румынии С.Д. Бурлаченко, а также составы Кишиневского уездного и городского комитетов партии. Руководителей подполья подвергли пыткам, но содержательных показаний не добились, и организация сохранила способность к действию.

В кризисные дни новому руководству подполья пришлось действовать без связи с Москвой и руководством Румынской компартии. Поскольку вопрос практически решался 26-28 июня, не только народ Бессарабии, но и Бессарабский обком РКП и даже руководство Молдавской АССР, призванное участвовать в организации власти в освобожденной территории, не были уведомлены о предстоящем воссоединении заранее. Совещание актива партийной и комсомольской организации Бессарабии было проведено только вечером 26 июня. Но по вопросу о действиях при подобных обстоятельствах руководство подполья и его организации на периферии, вероятно, были проинструктированы заблаговременно. Секретарь подпольного обкома РКП Ю.А. Коротков выступил с докладом о текущем моменте и задачах коммунистов в связи с предстоящим воссоединением Бессарабии с СССР. В ночь на 27 июня, через два часа после вручения советской ноты румынскому послу информация об этом событии была передана в эфир Московским радио. На следующий день весть о требовании правительства СССР распространилась по всей Бессарабии, и это обстоятельство изменило политическую обстановку.

В ночь на 28 июня на совместном совещании подпольных Бессарабского областного и Кишиневского городского комитетов КПР был образован временный орган государственной власти Бессарабии — Временный Революционный Комитет (Бессарабский ВРК). Его председателем был заочно избран находящийся в кишиневской Центральной тюрьме С.Д. Бурлаченко, а членами — Ю.Коротков, Г.Добындэ, М.Брашован, П.Петров (Гузун), А.Рубинштейн, Д.Островский и др. В целях обеспечения общественного порядка, безопасности, общественной и личной собственности граждан до подхода частей Красной Армии в ту же ночь и утром 28 июня были образованы уездные, городские, волостные и сельские ВРК, а также вооруженные народные дружины и отряды народной милиции, комитеты содействия Красной Армии, а на промышленных предприятиях и на транспорте, в учреждениях связи — временные рабочие комитеты.

Румынские власти знали об этом. «В Кишиневе и других городах, — отметила сигуранца,- образованы комитеты, призванные на случай сопротивления румын запугать власти, дабы помешать им эвакуировать инвентарь учреждений, оборудование крупных предприятий жизненного значения для населения». Но возможностями пресечь массовые выступления румынская администрация уже не располагала. Сигуранца не смогла предотвратить даже печатание в одной из типографий Кишинева Обращения, в котором Бессарабский ВРК приветствовал воссоединение Бессарабии с СССР. Текст воззвания, принятый на этом заседании, гласил:

«Граждане освобожденной Бессарабии!

22 года население Бессарабии, кровью своей завоевавшее, наряду с другими народами бывшей царской России, свободу, стонало под игом белорумынских захватчиков. Разоренное, обездоленное население с завистью глядело на тот берег, где в дружной борьбе за мир и счастье работали наши братья.

22 года люди жили светлой надеждой на будущее и боролись за него в застенках и тюрьмах.

Сегодня это будущее, о котором мечтали, становится настоящим…

Граждане! В день долгожданного праздника окажем достойный прием героям-освободителям — армии трудящихся всего мира!».

Командование Красной Армии рассеяло над Бессарабией с самолетов листовки с обращением к населению. «Братья молдаване, русские и украинцы! — говорилось в обращении, — Пришел великий час вашего освобождения из-под ига румынских бояр, помещиков, капиталистов и сигуранцы. Украденная советская земля — Бессарабия — возвращается к матери-Отчизне. В великом Союзе Советских Социалистических Республик, в братском сотрудничестве с русским, украинским, молдавским и другими народами вы возвращаете себе действительную Родину …». Население сделало должный вывод: румынской власти пришел конец!

Бессарабский ВРК действовал как штаб восстания. По его указаниям с утра 28 июня на промышленных, транспортных, коммунальных и иных предприятиях создавались рабочие комитеты. В Кишиневе, Бельцах, Ганчештах, Сороках, Болграде и ряде других городов и местечек ревкомы сформировали вооруженные дружины. «Легкость и стремительность» создания новых органов власти, обеспеченная подпольем, потрясла румынскую администрацию. В Бессарабии, отметил в 1942 г. губернатор К.Войкулеску, «немедленно образовались руководящие комитеты с задачей взять на себя управление провинцией, контролировать эвакуацию, осуществляемую румынскими властями, организовать действия по саботажу и террору и, наконец, организовать встречу советских войск». Эти комитеты, продолжил губернатор, «возникшие автоматически, как только стало известно, что Бессарабия будет уступлена СССР, […] взяли на себя управление городами, заседая днем и ночью, постоянным образом, отдавая распоряжения административного характера и чиня невообразимые трудности румынским властям, обязанным организовать и возглавить операции по эвакуации собственности Румынского Государства».

Нити румынской администрации Бессарабии сходились в здании кишиневской городской управы. Здесь находились королевский резидент Днестровского края Григоре Казаклиу и примар города Владимир Кристи. Оба они в 1917-1918 гг. состояли в «Сфатул цэрий» и были люди политически опытные. Здесь же располагались представительства министерств Румынии: внутренних дел, обороны, авиации, юстиции, финансов, национальной экономики, сельского хозяйства, национального воспитания (образования), здравоохранения, общественных работ и труда. Именно сюда, в штаб румынской администрации Днестровского края, прибыла делегация Бессарабского ВРК во главе с М.Брашованом, по мнению румынской полиции, для «взятия города». Решение ее задач было упрощено тем обстоятельством, что в ее состав входил Алексей Друган, — адвокат, в 30-е гг. защищавший в суде коммунистов, а в тот момент — генеральный секретарь примарии. Делегатов сопровождала организованная Друганом группа служащих, выполняющих указания ВРК.

Делегация предупредила королевского резидента Днестровского края Г.Казаклиу о том, что «эвакуация должна ограничиться военными и гражданскими лицами — кто пожелает, но без предметов, составляющих собственность государства». Те же требования были направлены румынским администраторам заблаговременно — по почте702, что оказало на них деморализующее или, — если это были патриоты, — вдохновляющее воздействие. Выбора у Казаклиу не было. Королевский резидент начал звонить по телефону администраторам, передавая им требования ВРК. Служащие задрапировали здание областного и городского управления красной тканью, а стены городской управы увешали транспарантами с лозунгами во славу СССР, Красной Армии, Сталина.

Власть в Кишиневе действительно перешла к Бессарабскому ВРК. Делегация ревкома покинула помещение. «После этого, — утверждал впоследствии Вл. Кристи, — коммунист Друган с револьвером в руке потребовал от королевского резидента Днестровского Цинута г-на Григоре Казаклиу сдачи резиденции». В действительности Друган потребовал у Казаклиу ключи от сейфа с кассой. Королевский наместник помедлил, и Друган напомнил ему о том, что он входил в состав «Сфатул цэрий», и обругал бранными словами. Казаклиу подчинился. Друган вызвал бухгалтера, открыл сейф и распорядился пересчитать деньги. Выдав Казаклиу соответствующую расписку, представитель ВРК запер сейф и покинул кабинет.

Но затем ситуация едва не вышла из-под контроля. Группа молодых служащих, намереваясь передать Г.Казаклиу в руки НКВД, посадила его под замок. Был задержан и Вл. Кристи. Такое решение судьбы бывших «сфатулистов», несомненно, соответствовало желаниям Другана. Но тем самым королевский резидент и примар были лишены возможности отдать администраторам распоряжения, требуемые ВРК. Узнав об этом самоуправстве, А.Друган распорядился их освободить. Во второй половине дня обоим чиновникам было позволено возвратиться домой, взять личные вещи и выехать в Румынию. А.Друган вывесил на здании городской управы красный флаг и отправился на вокзал — встречать Красную Армию.

Уже 27 июня, когда стало известно о советской ноте, чиновники-румыны бросились укладывать чемоданы. Бежали и высшие офицеры. Бросив свои части, генерал Константин Антонисеску сбежал из Тарутино в Галац. Подобным образом поступили и генералы Иоанн Рошка и Марин Попеску. Распад румынской администрации облегчил действия вооруженных дружин ВРК и манифестантов. Еще более важным фактором захвата власти стало то обстоятельство, что солдаты-бессарабцы и буковинцы массами покидали румынскую армию. Многие их них присоединялись к народной милиции, участвовали в захвате оккупационных учреждений, имущества румынской армии, в обеспечении общественного порядка. Представление о численности военнослужащих-бессарабцев, принявших участие в операциях Бессарабского ВРК и ревкомов на местах, дают материалы советского командования. После 3 июля на освобожденной территории остались 7446 военнослужащих румынской армии (106 офицеров, 243 унтер-офицера и 7097 солдат). Они были разоружены, но никто из них не был задержан или, тем более, выдворен в Румынию. Очевидно, в их лояльности Советскому Союзу советское командование не сомневалось. Действительное число военнослужащих-бессарабцев, принявших участие в событиях, было, конечно, больше.

Сообщения о массовом «дезертирстве» военнослужащих-бессарабцев, признал Кароль II, привели его в ярость, он накричал на премьер-министра Г.Тэтэреску. Масштабы «дезертирства» действительно оказались невероятными. 12-я, 15-я, 21-я, 26-я и 27-я дивизии румынской армии потеряли более половины личного состава. 4 июля 3-я и 4-я румынские армии доложили о «потерях»: 233 офицера, 26 унтер-офицеров, 48 629 солдат. На 8 июля 1940 г. в бегах числились уже 61 970 солдат румынской армии. Вне сомнений, почти все они были уроженцами Бессарабии и Буковины, служившими в частях, дислоцированных в этих областях. Солдат-бессарабцев, бегущих из частей румынской армии, дислоцированных в Румынии, румынское командование расстреливало. Стремясь спасти им жизнь, 29 июня Г.К. Жуков сообщил в Москву мнение наркома обороны С.К. Тимошенко: «необходимо поставить вопрос перед правительством Румынии — немедленно возвратить […] мужское население — уроженцев Бессарабии, которые к сегодняшнему дню служат во всей румынской армии». Соответствующий демарш был предпринят 2 июня.

Выступление солдат-бессарабцев было еще одним результатом деятельности Бессарабского освободительного движения. Распад подразделений и частей румынской армии, признают историки Румынии, затруднил операцию по эвакуации, и много вооружения, снаряжения, техники и другого имущества было брошено к востоку от Прута. Впоследствии Румыния потребовала возвращения «потерянного» вооружения, и советская сторона, проявив добрую волю, к 15 ноября 1940 г. возвратила Румынии вооружение, достаточное для оснащения целой армии: 51 644 винтовок, 4 648 пистолета, 1210 станковых и ручных пулеметов, 25 минометов, 168 пушек, 25 минометов, а также большое количество боеприпасов. Это были трофеи народа Бессарабии. Учитывая продолжение Бухарестом антисоветского курса, их возвращение румынской стороне трудно признать резонным.

Но 28 июня это оружие сыграло свою роль. Покидая румынскую армию, солдаты-бессарабцы и буковинцы с винтовками в руках вливались в ряды демонстрантов. Часть оружия, «утраченного» румынской армией и полицией, использовали ВРК и местные ревкомы. Действуя по сценарию восстания 1917 г. в Петрограде, вооруженные дружины захватывали ключевые пункты городов. В Кишиневе народная милиция во главе с секретарем Кишиневского уездного комитета компартии П.И. Петровым (Гузуном) заняла помещения почты, телеграфа, телефонной станции, а также городского банка, взяла под охрану электростанцию, пекарни, железнодорожное депо, промышленные предприятия. Дружинники не допустили вывоза банковских фондов, а служащие кишиневской примарии — денежных средств и городского имущества. Все шесть полицейских комиссариатов полиции в Кишиневе утром 28 июня были захвачены вооруженными рабочими и солдатами-бессарабцами, полицейские и жандармы были разоружены и разогнаны. Рабочие-дружинники ворвались в здание сигуранцы на улице Пушкина, где сотрудники начали жечь следственные «дела». Уничтожение документов удалось предотвратить.

Картину организованного захвата власти создают и материалы румынской политической полиции. «В Кишиневе, — отмечено в справке Генеральной дирекции сигуранцы от 30 июня 1940 г., — население, симпатизирующее Советскому режиму, совершило нападения на румынский персонал полиции и сигуранцы. Накануне вступления советских войск телефонная станция была занята местными коммунистами. В момент отступления [румынских войск] из Кишинева заключенные Центральной тюрьмы бежали, устроив манифестацию за приход Красной армии. К этой манифестации присоединились и коммунисты. В Кишиневе, Хотине и Четатя Албэ они проводили демонстрации на улицах городов с плакатами и красными флагами». Жители Кишинева «вывесили красные флаги, устраивая демонстрации на улицах и перекрывая пути к вокзалу, дабы не допустить бегства румынских служащих. Они заняли также помещения учреждений».

В действительности заключенные вышли на свободу триумфально. Утром 28 июня к воротам кишиневской Центральной тюрьмы подступили колонны демонстрантов и солдат-бессарабцев. Тюрьму охраняли две румынские роты с пулеметами, но сопротивления оказать не посмели. Надзиратели сами открыли ворота и выпустили из камер 600 заключенных. Сергея Бурлаченко, который после пыток, — во время следствия его били шомполами по пяткам, — не мог ходить, демонстранты вынесли из тюрьмы на руках. «Освободив заключенных в тюрьмах коммунистов, — выяснила сигуранца, — [демонстранты] двинулись колоннами по улицам, неся красные флаги». Пройдя по городу, объединенная колонна устроила бурный митинг на привокзальной площади. 27-летняя домохозяйка Мария Шаповалова, донес агент сигуранцы, «28 июня 1940 года выступила на привокзальной площади перед освобожденными арестантами и заявила, что давно была коммунисткой и имела машину для размножения листовок, которую прежде прятала в погребе и извлекла с приходом большевиков». С утра были вывешены красные флаги и на зданиях станции Бельцы. Население разоружало румынские патрули и посты. В Хотине демонстранты освободили 35 человек, схваченных сигуранцей по подозрению в принадлежности к подпольной коммунистической организации, в Липканах — 65 чел. В центре Рышкан на домах были вывешены красные флаги, на улицу жители вышли с красными флагами и розетками в петлицах. Так же поступили и жители других городов и местечек.

Энтузиазм был искренним. В ожидании войск Красной Армии население Кишинева, Бельц, Бендер, Сорок, Аккермана, Хотина, других городов вышло на улицы. Духовые оркестры исполняли на площадях гимн СССР — «Интернационал», молодежь распевала популярнейшую советскую песню «Катюша». В Кишиневе над центральной улицей Александровской на проволоке, протянутой из окна второго этажа гостиницы «Палас» и закрепленной на дереве на другой стороне улицы, группа молодых людей вывесила красное полотнище размером с простынь. К восторгу кишиневцев, колонны румынских войск прошли к вокзалу под красным флагом. Горожане, стоящие вдоль улицы, выхватывали из рядов солдат-бессарабцев, уговаривая их остаться дома.

Вооруженные дружинники, группы солдат-бессарабцев, рабочих и крестьян останавливали колонны румынских войск, отбирали лошадей — сначала верховых, у офицеров, а потом и тягловых животных, выпрягая их из повозок и артиллерийских орудий. Кишиневский слесарь Сергей Московский, 40 лет, еще вечером 27 июня 1940 г. «организовал и вооружил группу членов кишиневского профсоюза металлистов, на станции Вистерничены разоружил взвод румынских солдат». В этой операции участвовали также рабочие Гавриил Нагыц, 52 лет, Дамиан Нагыц, 28 лет, Григорий Кройтору, 39 лет, Анатолий Боурошу, Гавриил Раецкий, Владимир Геруцэ, другие кишиневцы. Слесарь Борис Лукьянов увез две повозки продовольствия, предназначенного для румынской части. В Бельцах рабочий Петр Постолаке силой остановил военный фургон и отобрал коня у румынского офицера, железнодорожник Николай Ивасюк разоружил жандарма.

В Сороках вооруженные дружинники заняли примарию, патрули ревкома останавливали автомобили румынских функционеров и семей военных, противодействуя вывозу ценностей. Был задержан и автомобиль с казной Сорокской администрации, в котором чиновники пытались вывезти в Румынию около 157 млн. леев. Затем ревком провел митинг, и его участники с красными флагами вышли навстречу переправляющимся через Днестр советским войскам. Знать города — примар Георге Лупашку, бывший префект уезда Петре Сфеклэ, председатель уездного отделения правящей в Румынии партии «Фронт национального возрождения» Александру Аноп и школьный инспектор Петре Хрицку приняли участие в митинге, приветствуя освободителей. Примар города Бельцы П.Урсу не только сам не выехал в Румынию, но и направил функционерам уезда циркуляр, призвав их не покидать посты и подчиняться советским властям. Для Урсу этот поступок был закономерным, в 30-е гг. он участвовал в митингах протеста против угрозы фашизма в Румынии. Но в местечке Атаки с красным флагом пришел на митинг судья Думитру Гроапэ. Он также приветствовал Красную Армию, но слушатели напомнили оратору, что он состоял в «Сфатул цэрий», и закончить речь не дали, пригрозив сбросить его в Днестр. В Кишиневе румынские администраторы, первоначально задержанные служащими, были освобождены и бежали, не пытаясь противодействовать выполнению распоряжений ВРК. Подытоживая свои впечатления от поведения румынских администраторов, Кароль II 30 июня 1940 г. записал в дневнике: «Известия из Бессарабии все грустнее. К сожалению, я был прав с так называемой реорганизацией Е.Р.М., многие его руководители показали себя настоящими большевиками, оказавшись среди первых с красными флагами и цветами встречающих советские войска».

Румынские войска и администрация нарушили один из пунктов советско-румынского соглашения — не вывозить за Прут материальные ценности. В 22.10 29 июня генерал Г.К. Жуков доложил по телефону начальнику генштаба маршалу Б.М. Шапошникову, что румынские войска грабят население и угоняют скот. Отступая через Кишинев, Бельцы, Унгены, Единцы, Липканы, села Бульбока, Меренешты, Пугачены, другие города и села, жандармские подразделения грабили и избивали население . В Оргееве и Бельцах они устроили погромы, несколько жителей были застрелены на станции Калараш. Жандармы и военные избивали прохожих, не выясняя их национальной принадлежности, но командование 2-й кавалерийской дивизии доложило: «Были приняты строгие меры в отношении поведения еврейского населения по поддержанию порядка в Бельцах». Далее следовала абсурдная информация о том, что «единецкие евреи пытаются поднять восстание гражданского населения». В условиях, когда оккупанты уходили, чинить им препятствия в выводе войск не требовалось. В Измаиле румынские войска убили б граждан, пытавшихся оказать сопротивление разграблению города. Только появление советских десантников приостановило грабеж населения, развернутый румынскими солдатами в Кагуле. Румынская сторона пыталась оправдать насилия, совершаемые румынскими войсками против населения. «Инциденты и акты саботажа, спровоцированные различными бандами, — отмечено в сообщении МВД Румынии от 30 июня, — были устранены».

Наиболее успешно вывозу материальных ценностей препятствовали железнодорожники. Служащий управления румынских железных дорог Дмитрий Кожокару, выяснила сигуранца, «вместе с другим служащим, Волошиным, силой задержал на станции Кишинев много румынских локомотивов — для Советов». На путях остались более 300 вагонов с различными грузами. Кишиневские железнодорожники отправили поезда с румынскими функционерами, но перехватили 3 состава с грузами, вывозимыми в Румынию из Бендер. В Бельцах, опасаясь, что румынские войска все же отправят за Прут подготовленные к эвакуации составы, начальник службы пути Николай Иованович организовал их разгрузку; на путях были оставлены 216 вагонов. Добиваясь от румынских военных отказа от вывоза ценностей, в Бельцах и на станции Дрокия железнодорожники сообщали им об уничтожении моста через Прут в Унгенах. Вывоз различных грузов в Румынию сорвали также жители Сорок и Глодян. Населением торгов были остановлены и, по утверждению функционеров сигуранцы, «разграблены» даже поезда с имуществом румынских полков. Слесарь железнодорожного депо Аккермана Илья Шевцов способствовал блокированию паровозов на станции Траянов Вал, вследствие чего, по румынским данным, «военные поезда не смогли ходить в хороших условиях».

Под Болградом местные жители и солдаты-бессарабцы перекрыли железнодорожный путь, и дело дошло до стрельбы. 28 июня, доложила сигуранца, «между Белградом и Этулией около 500 болгар окружили военный поезд с целью помешать ему отступить. Механик поезда, тяжело раненый ружейным огнем атакующих, все же смог вести поезд и перевел его через Прут. Немного позднее на том же месте был атакован другой воинский поезд, который вез и беженцев. Полагают, что нападение осуществлено советскими солдатами, переодетыми в одежду местных жителей. Стреляли из пулемета. Есть много убитых и раненых. […] Болгарское население Белграда напало на оставшихся в городе румын. […] В городе Белграде несколько солдат из Охранной Группы Талмаз подверглись нападению болгар, которые отобрали у них боканки и блузы».

Севернее Болграда румынские поезда обстреливали все-таки солдаты-бессарабцы. Советские солдаты, 1373 бойца 204-й воздушно-десантной бригады, были десантированы в районе Болграда сутки спустя, 29 июня 1940 г.744. С оружием в руках вышли навстречу грабителям рабочие станции Романовка, крестьяне сел Сэлкуца, Чимишлия, Чоара, Чок-Майдан, Яргора и других. Результаты этих действий патриотических сил оказались внушительными. В Бессарабии, доложил 5 июля королю румынский министр транспорта Маковей, Румынской железной дорогой «потеряны» примерно 200 локомотивов и 2000 вагонов.

В результате действий «руководящих комитетов» в городах и местечках Бессарабии, подтвердил генерал К.Войкулеску, «огромная собственность была уничтожена или осталась на дорогах и на железнодорожных станциях».

Каких-либо данных об уничтожении жителями Бессарабии материальных ценностей в документах нет, но боевые столкновения и акты возмездия имели место. Среди потерь 3-й и 4-й румынских армий числились 5 убитых офицеров, б унтер-офицеров и 42 солдата. Особую ненависть вызывали у населения румынские полицейские и жандармы. В Бессарабии, рассказывали в Бухаресте румынские беженцы, народ расправлялся с полицейскими офицерами — известными истязателями. «Говорят, — отмечено в справке сигуранцы от 30 июня, — что [сторонники Советов] застрелили и некоторых полицейских, предаваясь разрушениям и грабежам и освобождая преступников». В Кишиневе, говорится далее, коммунисты заняли помещения полицейских учреждений, там же, а также в Сороках, Черновцах, Вижнице якобы были застрелены на службе либо убиты на улице некоторые функционеры полиции. Сообщения о том, что на улицах убиты «несколько лиц, симпатизирующих румынскому режиму», поступили и из города Рени. Более конкретны сведения о том, что революционные комитеты образованы в селах Бессарабии, а на копны близ города Рени воодружены красные флаги .

Донесения советских войск также свидетельствуют о лояльности солдат-бессарабцев Советскому Союзу. В течение дня 30 июня в районе Болграда, отмечено в докладе командования 204-й авиадесантной бригады Красной Армии, на 50-70% саморазоружились и разошлись по домам отходившие в Румынию части 28-го пехотного полка 12-й пехотной дивизии, 4-го кавалерийского полка 3-й кавдивизии и даже 6-го жандармского полка. На Буковине через реку Сирет на советскую территорию перешли до 400 солдат 7-й и 8-й румынских пехотных дивизий, уже отошедших за линию границы; около 100 солдат-бессарабцев остались после отвода румынских войск в казармах местечка Скуляны. Там же были оставлены 6 танкеток «Карден-Ллойд».

Многие румынские солдаты и офицеры в обстановке отступления продавали казенное имущество и даже оружие населению. Но чаще население, отмечено в докладе сигуранцы, нападало на отступающие румынские части, отбирая лошадей и грузы. Нападения, отметил 1 июля в дневнике Кароль II, совершались преимущественно на офицеров, которых нередко избивали и унижали. «Инциденты с населением, особенно еврейским, — продолжил монарх, — имели место везде. По этой причине эвакуация, и без того тяжкая, во многих местах стала невозможной. Стреляли в чиновников, атаковали и разоружали даже воинские части. Темп наступления Красных Войск намного превзошел установленный план и добавил беспорядка. Все протесты были напрасны, бронетанковые и механизированные части, однажды пущенные, уже не могли быть остановлены». Три дня спустя король, получив донесения об антиеврейских «эксцессах» румынских войск в Бессарабии и Пруто-Карпатской Молдове, наметил направления использования событий в Бессарабии в целях пропаганды. «Евреи и коммунисты, — записал он 3 июля, — вели себя ужасно. Убийства и издевательства над офицерами и теми, кто хотел уехать. Это вынуждает меня бояться, что приведет к опасным реакциям». На деле, как показано такие реакции начались задолго до июня 1940 г., уже в 20-е гг.

Массовый характер выступления населения против власти Румынии нельзя объяснить только работой бессарабских коммунистов. Единство массовых действий народа в день 28 июня, их инициативный характер являлись результатом многолетней деятельности различных по политической направленности формирований Бессарабского освободительного движения, обеспечивших общность государственных устремлений подавляющего большинства населения. Для рабочих, большинства крестьян и патриотической части интеллигенции Бессарабии и Северной Буковины воссоединение областей с Россией представляло собой успешное завершение борьбы, которую они вели с 1918 г.

Июньские события подтвердили ориентацию на Россию даже буржуазных кругов Бессарабии. «К сожалению, — отметил Кароль II 30 июня, -многие из тамошних руководителей показали себя полностью большевизированными, — будь те, кто с красными флагами и цветами встречали советские войска». В 1940 году, заключила румынская политическая полиция, «обеспеченный миноритарный слой радовался акту уступки Бессарабии из соображений национального порядка, считая, что послевоенная Россия — это та же, которую они знали еще до 1917 года: изобилие во всех отраслях деятельности, малые налоги, освобождение от воинской повинности», а также отсутствие полицейского произвола и т.п. «Занятие Бессарабии большевистской Россией, — заключил шеф сигуранцы, — дало этим меньшинствам новую надежду на то, что они смогут жить среди своих».

Вооруженный захват государственных учреждений, разоружение полиции, установление контроля над транспортными узлами и путями сообщения, другие действия Бессарабского ВРК и рабочих дружин дали академику А.М. Лазареву основания заключить, что 28 июня 1940 г. временные ревкомы взяли власть еще до вступления Красной Армии. К такому же выводу пришел и его оппонент М.Брухис. Бессарабский временный революционный комитет, его название и состав, полагает он, показывают, что Бессарабский ВРК представлял собой временное правительство Бессарабии. Действительно, 28 июня 1940 г. в Бессарабии и Северной Буковине произошло национально-освободительное восстание. Свергнув оккупационную администрацию, народ взял власть в свои руки.

Встреча Красной Армии

Победу Бессарабско-Буковинского восстания закрепило вступление войск Красной Армии. Переход через Днестр они начали в 14.00 по московскому времени. Через два часа им надлежало прибыть в Кишинев. Но на западном берегу, в Бендерах, продвижение колонны танков и мотопехоты остановила 15-тысячная толпа с красными флагами. В момент, когда генерал-майор В.Цирульников и полковникТ.Строкач закончили переговоры с румынскими уполномоченными о порядке перехода через реку, большая группа жителей города и окрестных сел бросилась навстречу советским солдатам и воодрузила красный флаг на самой высокой ферме моста. У моста, а затем на городском стадионе состоялся митинг. Для того, чтобы «прорваться» через массы митингующих у Бендерского моста советским войскам потребовалось более полутора часов. Командующий 9-й армией генерал Болдин доложил Г.К. Жукову, что Бендеры «заняты» одним мотострелковым батальоном только в 15 часов 40 минут.

С красными флагами вышло навстречу советским солдатам и население соседнего села Кицканы. «Дорогие мои братья! — обратился к ним один из крестьян, — Мы ждали вас! Давно вас ждем! И вы пришли, слава Богу, что пришли. Земля наша выжата, наша жизнь горька, как полынь. Земли у нас нет, и жизни тоже не было! Вы пришли, и теперь мы создадим одну семью». Под крики «Ура!» жители сорвали румынский флаг со здания румынского пограничного поста. В селах Варница, Сынжера, Мерены, Кетросы, Тодирешты, Кирка, Цынцарены, Соколены, Албин-ца, Новые Анены, Бульбоака, Калфа и других, по которым проходила дорога от Бендер до Кишинева, молдаване, как во время свадьбы, перегораживали улицы столами с вином и закусками, останавливали автоколонны советских войск и не пропускали их до тех пор, пока солдаты не отведают того и другого. Затем начинались митинги. В итоге путь менее 70 километров, на прохождение которого командование обоснованно отвело два часа, мотопехота Красной Армии преодолела медленнее, чем пешим порядком. В Кишинев советские войска прибыли только в 10 часов вечера, в Измаил, Рени, Кагул, Болград -вечером 30 июня, а в Скуляны, Унгены, Болотино — только 1 июля.

В селе Косоуцы Сорокского уезда тысячи крестьян, увидев, что советские солдаты спускают в Днестр понтоны и лодки, бросились к реке, срывая цветы, и встретили их стоя по пояс в воде. Женщины плакали от радости. В селе Воловица старая крестьянка Дарья Цыганюк сказала на митинге: «В темной тюрьме жили мы 22 года. Только от вас, сыны и братья, ждали мы освобождения. Спасибо вам, сыночки, бойцы Красной Армии. Благодарим вас от себя, от наших детей и внуков» . В Оргееве, выяснила впоследствии сигуранца, крестьянин Александр Атаманчук, молдаванин, 28 июня «собрал людей в городе и привел их на холм Иванос, где встретил советских». В акте «передачи города советским властям» активную роль сыграл также служащий Алексеи Антохи. Жители Комрата и Чимишлии приняли участие в разоружении кавалерийского полка румынской армии, отступавшего за Прут. В Бельцах, в Измаиле и Кагуле население проявляло враждебность к румынским беженцам, а в Сороках нападало на колонны беженцев, отбирая у них лошадей. В Комрате к моменту подхода советских войск были вывешены красные флаги, навстречу им население вышло с цветами и устроило митинг. Комратчанин Алексей Телефуз, взобравшись с красным флагом на танк, произнес здравицы в честь Красной Армии, а затем торжественно въехал на танке в город. Хлебом-солью и цветами встретили войска Красной Армии крестьяне села Чобалакчия. Учительница Орселия Бурковская выступила с приветственной речью. «В Болграде, — читаем в сводке тайной полиции, — при появлении советских самолетов толпа собралась в группы и устроила манифестацию. То же произошло и в других населенных пунктах Бессарабии, поскольку миноритарное население воодушевлено русскими моторизованными войсками».

В селе Резены, свидетельствовал один из авторов газеты «Бессарабская правда», «как дети, много лет не видевшие своих матерей, бежали крестьяне навстречу красным бойцам. В это мгновение никому не было стыдно плакать». «Вдоль дорог, по которым проходят войска, -отметил корреспондент армейской газеты «Красная Звезда», — стоят нескончаемые ряды бессарабских крестьян, приветствуя возгласами, хлебом и солью… Красную Армию. Бойцы едва успевают отвечать на пламенные приветствия, принимать букеты цветов». Когда советские танки и автомашины пограничников вышли на главную улицу Кагула, оркестр, составленный из лучших музыкантов города, грянул советские марши. Тысячи горожан встречали освободителей цветами. На стихийном митинге прозвучали восторженные речи, улице, по которой вступили в город войска Красной Армии, постановили присвоить имя 28 июня.

29 июня 100 тыс. человек, почти все взрослое население Кишинева собралось на Немецкой площади. На митинге выступили уроженец Бессарабии нарком обороны СССР маршал Советского Союза С.К. Тимошенко, председатель Бессарабского ВРК С.Д. Бурлаченко и другие деятели. «Сегодня, когда многие международные разногласия решаются с помощью сабли и огня, — сказал генерал Г.К. Жуков, — Советский Союз мирным путем выкорчевывает и эту несправедливость — насильственное отторжение Бессарабии». В тот же день маршал С.К. Тимошенко вылетел самолетом в родное село Фурмановка близ Болграда, был восторженно встречен родственниками и односельчанами и выступил на митинге. В селе Ганчешты, на родине Г.И.Котовского, выступила сестра героя Софья Горская. «Я рада, — сказала она, — что положен конец рабству, что дело, за которое боролся мой брат, восторжествовало на его родине»

Изгнание оккупантов приветствовали даже люди, не симпатизирующие «большевикам». В их числе был житель села Чобалакчия Кагульского уезда 60-летний учитель Дмитрий Капелла, бывший офицер русской армии, в 1917 г. -один из первых организаторов молдавских воинских частей. Несмотря на требования румынских военных и призывы родственников, отказался эвакуироваться в Румынию и остался жить при советской власти директор Центральной больницы города Сороки Василе Урсу, владелец недвижимости в Бухаресте, собственности в Трансильвании и сбережений в Румынском Национальном банке. В июне 1941 г. он добровольцем вступил в Красную Армию. В Кишиневе и других городах остались около 20 бывших членов «Сфатул цэрий». «Многие из бывших политических деятелей национал-царанистской партии, — обобщила сигуранца, — на том основании, что состояли в левой политической группировке, остались под советской оккупацией, полагая, что будут хорошо восприняты как проводники политики дружбы с СССР. Даже румынские авторы признают, что Красную Армию тепло принимали и немцы, «позднее высланные в Германию за то, что их поддерживал III Рейх».

Миграционный обмен с Румынией

Наглядным выражением отношения народов Бессарабии к воссоединению области с Россией стала начавшаяся 28 июня стихийная ремиграция бессарабцев на Родину из Румынии.

Из Румынии желали возвратиться домой рабочие и ремесленники, а также крестьяне, изгнанные из Бессарабии безработицей, молодежь, призванная в румынскую армию, интеллигенция, лишенная возможности работать по специальности дома. 28 июня, свидетельствовал американский журналист Уильям Максвелл, «…в самой Румынии начался немедленный выезд из других провинций молдаван, украинцев и особенно евреев в освобожденные Бессарабию и Буковину… Каждая станция вдоль железнодорожных путей, ведущих в Бессарабию, была полна людей, ожидавших поездов. Те, кто не мог найти другого способа, шли пешком, скрываясь днем в лесах во избежание возврата назад». Поезда с репатриантами подвергались обстрелам из стрелкового оружия, что привело к многочисленным жертвам.

По пути на родину бессарабцы скапливались в Яссах и Галаце. Однако шовинистические элементы армии и полиции стремились «отомстить» беженцам за «неверность» Румынскому государству, а власти Румынии были склонны рассматривать их как заложников в дальнейшем торге с СССР. В стране нарастала волна антисемитизма, и «месть» была направлена в первую очередь против евреев. По сообщениям румынской прессы, 30 июня в Галаце произошло еврейско-коммунистическое восстание. Около 10 часов дня на улице Траяна состоялась коммунистическая демонстрация с участием большого числа евреев. Полиция тотчас застрелила около 10 ее руководителей.

Во второй половине дня на железнодорожную станцию под конвоем румынских солдат были доставлены до 2 тыс. чел., на 90% евреев. На площади у вокзала один еврей, якобы, убил из револьвера полицейского. Солдаты открыли огонь из пулеметов, толпа была рассеяна. По данным румынских властей, погибло 2 солдата, 1 полицейский. А из бунтовщиков 500-600 человек было убито, а 400-500 ранено. Румынские войска устроили еврейские погромы в Дорохое, Сирете, Яссах. Впрочем, обращение с бессарабцами было жестоким, независимо от их национальной принадлежности. В Яссах около 5 тысяч бессарабских беженцев, пытавшихся вернуться домой, были заперты без воды и продуктов питания в здании железнодорожного вокзала. Разрешение выехать эти беженцы, среди которых было много женщин и детей, получили только после уплаты взятки румынскому военному командованию. Их погрузили в грязные товарные вагоны из-под угля. В пути поезда были обстреляны, а на приграничных станциях Сокола и Николина — ограблены. При пересечении границы в ходе обысков румынские военные и функционеры в массовом порядке отбирали у беженцев деньги и ценные вещи.

Беженцы сообщали советским властям о расправах и грабеже, и правительство СССР неоднократно выражало протест. В Бессарабии оставались тысячи румынских чиновников и членов их семей, и возвращение бессарабцев на родину было Бухарестом все же было допущено.

В начале июля, когда линию границы на Пруте перешла первая волна ремиграции, учет еще не был налажен. По данным МВД Румынии, к 4 августа 1940 г. Румынию покинули 112 тыс. уроженцев Бессарабии и Северной Буковины. О национальном составе мигрантов из Румынии можно судить по фактам: 12 июля 1940 г. из Галаца в порт Рени были доставлены баржами 97 молдаван, 288 евреев, 7 поляков, 514 русских, 143 болгарина, 10 украинцев, 3 венгра, 157 гагаузов, 79 немцев, 1 грек, 1 чех. Большинство украинцев, как видим, назвало себя русскими. Покупая у полицейских чиновников фальшивые документы либо просто переплывая Прут, бежали в Бессарабию и многие уроженцы Румынии -евреи. По оценке историка И.Э. Левита, по крайней мере половину лиц, прибывших в Бессарабию из Румынии с 28 июня по 26 июля 1940 г., составляли евреи. Советской стороной учет ремигрантов на линии Прута был налажен лучше, но и его результаты нельзя признать полным. К вечеру 10 июля советской стороной было принято 45749 чел., к вечеру 15 июля — 71 789 чел., к вечеру 25 июля — 149 974 чел. До 16 декабря 1940 г. общее количество уроженцев Бессарабии и Северной Буковины, возвратившихся из Румынии с момента начала регистрации, достигло 221 110 человек. Кроме того, как уже отмечено, румынскую армию покинули 61 970 военнослужащих,782 в основном уроженцев Бессарабии и Северной Буковины. Эти люди также сделали свой выбор в пользу России/СССР.

Бессарабию надлежало покинуть лицам, составлявшим в области оккупационный аппарат: офицерам румынской армии, их семьям, служащим жандармерии, полиции, чиновникам гражданских служб, обеспечивавших функционирование армии, судьям, помещикам, многим журналистам и учителям, бывшим участникам белого движения, другим русским эмигрантам, имевшим основания опасаться репрессий за участие в гражданской войне. Однако правительство Румынии не было намерено оказывать какую-либо помощь большинству лиц, политически связанных с Румынским государством. Ранним утром 28 июня 1940 г. оно передало администрации Бессарабии и Северной Буковины приказ №6100, который «установил порядок отступления гражданских лиц из оставляемых под русским давлением румынской армией и администрацией территорий. Приказ гласил: в первую очередь будут допущены к эвакуации румыны из Старого Королевства, следующие — бессарабские и буковинские румыны, а евреи, украинцы и русские не допускаются к эвакуации». Румынские власти, осуществлявшие планы эвакуации «Тудор» и «Мирча», чинили препятствия эвакуации в Румынию евреев, в том числе богатых. Таким образом, противников большевиков из числа русских, украинцев и евреев Бухарест отдавал в руки НКВД.

В силу этой и других причин, также политических, число эмигрировавших в Румынию служащих-бессарабцев оказалось небольшим. «Поведение функционеров чуждого этнического происхождения, — отметил по этому поводу шеф сигуранцы Кишинева, — всегда оставляло желать [лучшего]. До распоряжения, данного в 1938-1939 годах г-ном генералом Н.Чуперкэ, в то время командующим 3-го Армейского корпуса, которым запрещалось разговаривать на русском языке в учреждениях, обычным языком этих служащих на работе был русский язык. При эвакуации Бессарабии в 1940 году огромное большинство этих служащих осталось на месте, сохранив свои посты и при советской администрации города». «Беженцев, — удовлетворенно отметил 2 июля в дневнике румынский монарх Кароль II, — прибывает мало». Сколько же их было?

Общую численность беженцев, покинувших Бессарабию в 1940 г., различные авторы оценивают в широком диапазоне от 30 тыс. до 320 тыс. чел. Начало политическим спекуляциям по этому вопросу положил военный диктатор Румынии Ион Антонеску. После 28 июня, заявил он при встрече с Гитлером 22 ноября 1940 г., «300 тысяч румынских беженцев из Бессарабии и Северной Буковины пересекли новую границу по пути в Румынию». В действительности в Румынию выехали гораздо меньше людей, главным образом чиновники-румыны и члены их семей. Российский историк М.Мельтюхов приводит оценочную цифру румынской историографии — 200 тыс. «беженцев». Однако учет беженцев, проведенный в Румынии весной 1941 г., дал гораздо меньшую цифру — 82 555 чел. И. Антонеску, не желая обесценивать свои прежние высказывания, эту цифру засекретил; в печати она так и не появилась.

Какую же часть «беженцев 1940 года» составляли уроженцы Бессарабии? Весной 1941 г. редактор выходящей в Бухаресте эмигрантской газеты «Басарабия» Василе Цепордей оценил численность бессарабцев, живущих в Румынии, в 100 тыс. чел. Если учесть, что уже в 1930 г. западнее Прута проживали 75 292 уроженца Бессарабии, то следует признать, что в 1940 г. область покинули менее 25 тыс. местных уроженцев. Численность политических беженцев, конечно, была во много раз меньше. С 3 июля, — т.е. после массового бегства румынских функционеров, — по 16 декабря 1940 г. в Румынию репатриировались из Бессарабии еще 13 750 чел., в основном члены их семей. В 1941 г., после повторной оккупации Бессарабии румынскими войсками, возможностью посетить родину воспользовались всего 7,4 тыс. бессарабцев, проживавших в Румынии. Таким образом, «беженцами 1940 года» являлись главным образом возвращающиеся на родину колонисты-румыны.

По социальным мотивам ремиграционный поток 1940 г. увлек менее половины иммигрантов из Румынии, поселившихся в Бессарабии в 20-е — 30-е гг. Мало затронуло их и выселение политически сомнительных лиц, проведенное советскими властями 15-18 июня 1941 г. В августе 1941 г., еще до массового возвращения румынских функционеров, в Бессарабии были учтены 100,7 тыс. чел., родившихся в «других провинциях Румынии».

Значительная часть ремигрантов возвратилась в Бессарабию в дни, когда пограничный контроль на Пруте еще не был налажен. В основном это были солдаты-бессарабцы и буковинцы, покинувшие части при отводе румынских войск из Бессарабии, но уроженцы этих областей бежали на родину и из частей, дислоцированных в Румынии. Поэтому численность ремигрантов, опубликованная советскими властями 28 июля 1940 г., также представляется неполной.

В начале Великой Отечественной войны активные участники событий 28 июня-3 июля 1940 г., подтвердив свой государственный выбор, вступили в Красную Армию либо эвакуировались в восточные районы СССР. Тем не менее, к лету 1942 г. оккупационные власти Бессарабии выявили 1189 чел., выступавших в 1940 г. против румынских войск и администрации. 604 из них были осуждены. Население сочувствовало арестованным и отказывалось сообщать полиции «компрометирующие» их сведения; 437 подсудимых были за недостатком улик оправданы. 11903 «дезертира», покинувших румынскую армию в июне 1940 г., оставались под полицейским надзором. Остальные, около 50 тыс. чел., в начале войны пошли служить в Красную Армию.

Судьба многих других борцов 1940 года оказалась трагичной. В 1941-1942 гг. за участие в событиях 28 июня в Бессарабии были лишены свидетельств о «румынском» этническом происхождении 860 чел., большей частью молдаван, а в Северной Буковине — 682 чел., главным образом украинцев. В феврале 1943 г. они были заключены в концлагеря на Буге и погибли.

Воссоединение с Россией/СССР народ Бессарабии встретил как освобождение от иностранного владычества и воссоединение со своей страной. Румынская власть была свергнута еще до перехода частей Красной Армии через Днестр, Бессарабский ВРК взял власть в свои руки 28 июня и в течение недели и более, до организации государственной администрации, осуществлял ее, не допустив анархии.

Выступив 28 июня против румынской администрации и армии, народ Бессарабии самым убедительным образом выразил свое отношение к Румынии и, с другой стороны, к России. Правительству СССР предстояло оправдать социальные ожидания рабочих, большинства крестьянства и интеллигенции.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

28 июня 1940 г. был разрешен один из самых болезненных территориальных споров межвоенной Европы — Бессарабский вопрос, созданный в 1918 г. оккупацией Бессарабии румынскими войсками. Бессарабию Румынское государство захватило в нарушение принципов международного права, «Бессарабская система» обращения с населением, оккупационная политика в целом, проводимые официальным Бухарестом, были преступными. Ответственность за возникновение Бессарабского вопроса — наряду с правящими кругами Румынии и противниками России в Первой мировой войне Германией и Австро-Венгрией — несут ее бывшие союзницы Франция и Великобритания. Создавая после революции «санитарный кордон», они поддержали захват Бессарабии. Руководство СССР не признало аннексии, но, не желая рисковать войной против блока великих держав, отложило решение Бессарабского вопроса до момента, когда это можно будет сделать без войны.

Не смирилось с оккупацией и население Бессарабии. Захватив область, Бухарест обрел не только внутреннюю колонию, но и региональный этнополитический Бессарабский фронт. Бессарабцы в принципе отвергали акт аннексии Бессарабии Румынией и использовали в освободительной войны все средства — от восстаний и партизанских действий до этнокультурного сопротивления. В этом движении участвовали все классы и национальные сообщества Бессарабии. Его участники отвергали установленный Бухарестом режим произвола и террора, вошедший в историю как «Бессарабская система». Их объединяли забота о региональных интересах Бессарабии, стремление сохранить родной язык и другие национально-культурные ценности, добиться воссоединения Бессарабии с Россией. Наиболее организованной, идеологически и политически сплоченной его силой являлось коммунистическое подполье. Против политики румынизации и эксплуатации, за воссоединение Бессарабии с Россией боролись также общественные, национально-культурные, церковные объединения. В Бессарабии сложилась региональная политическая нация, так и не вошедшая в состав румынской государственной нации. В 20-е — 30-е годы в области существовал официально не оформленный, но действенный региональный фронт сопротивления. Массовые выступления населения Бессарабии против румынской администрации и войск в июне 1940 г. представляли собой кульминационный момент революционно-освободительного движения, развернувшегося в январе 1918 года, в дни вооруженного захвата области румынскими войсками.

Волей истории государственная мощь СССР оказалась более важным фактором разрешения Бессарабского вопроса, чем политическая мобилизация населения Бессарабии. Но Бессарабское освободительное движение подготовило воссоединение Бессарабии с Россией/ СССР политически, духовно и, как выяснилось 28 июня 1940 г., — также организационно. Массовые выступления народа Бессарабии в июньские дни стали его завершающим боем против оккупантов, и этот бой патриотические силы выиграли. Еще до вступления войск Красной Армии они отстранили румынскую администрацию от власти, взяли под контроль эвакуацию румынских чиновников и военных, предотвратили вывоз значительных материальных ценностей. Это было почти бескровное, но успешное национально-освободительное восстание. Поэтому 28 июня 1940 года осталось в памяти народов Бессарабии как день их торжества.

Правительство СССР оправдало социальные ожидания большинства населения Бессарабии и национальные чаяния всех этнических сообществ. Преобразование Молдавской автономии в союзную Молдавскую республику в августе 1940 г. вряд ли было осознано как акт восстановления субъектности молдавского народа и ограждение его национального равноправия в составе СССР. Но передача крестьянам помещичьей земли в ходе земельной реформы 1940-1941 гг., улучшение условий труда рабочих, воссоединение Бессарабской епархии с Русской Православной Церковью и разрешение богослужения по старому стилю, поддержка государственной властью молдавской культуры, молдавского языка, молдавской национальной идентичности, легализация русского языка как языка официального, равноправие всех национальных сообществ представляли собой решение основных политических задач Бессарабского освободительного движения. 28 июня стало первым днем нового этапа социальной революции в Бессарабии.

Еще более убедительным, чем ликование народа в июньские дни 1940 года, итогом Бессарабского освободительного движения стала верность населения Бессарабии своему государству — России/СССР в годы Великой Отечественной войны. В Молдавии были успешно проведена мобилизация военнообязанных. Шестая часть населения, в том числе большинство горожан, эвакуировались в восточные области страны. В Молдавии действовали патриотическое подполье, массовое невооруженное сопротивление населения помешало оккупантам поставить себе на службу ее сельское хозяйство, промышленность и людские ресурсы. Реальной помощью фронту стал срыв восстановительных работ на железной дороге. В последние месяцы оккупации на территории республики развернулась партизанская война. После освобождения территории Молдавии 256,8 тыс. чел., свыше 90 процентов мужчин, способных носить оружие, пополнили ряды Красной Армии. Даже в условиях немецко-румынской фашистской оккупации на почве борьбы против Красной Армии и партизан в Молдавии не сложилось ни одного военного формирования изменников.

События военных лет подтвердили прочность бессарабской традиции корректных межнациональных отношений и восточной геополитической ориентации молдаван и других национальных сообществ Бессарабии. В послевоенные годы Молдавия, в отличие от некоторых других республик и областей Западного региона, органично интегрировалась в государственную систему СССР.

Воссоединение Бессарабии с Россией/СССР состоялось как акт восстановления целостности Российского государства, нарушенной Румынией в момент его слабости. Вместе с тем оно было продиктовано обоснованной обеспокоенностью Москвы по поводу безопасности страны и представляло собой меру, направленную на подготовку театра военных действий против Германии и ее сателлитов. Понимание этого обстоятельства опровергает бытующие в западной историографии трактовки акта 28 июня 1940 г. как следствия экспансионистской идеологии и сталинского стремления к господству.

П.Шорников, книга Бессарабский фронт. 1918-1940гг.

/окончание/

Бессарабский фронт (1918 — 1940)

/продолжение/

IX. ДИПЛОМАТИЧЕСКАЯ БОРЬБА ПО БЕССАРАБСКОМУ ВОПРОСУ

Отобрав у Румынии Добруджу и ряд территорий в Карпатах, правительства Германии и Австро-Венгрии позволили Румынскому королевству захватить российскую губернию Бессарабию. Но Германский блок проиграл войну, и территориальные изменения, осуществленные Берлином и Веной, стали недействительными. Однако Румыния накануне капитуляции Германии вновь объявила ей войну и оказалась в числе победителей. С целью «узаконить» захват Бессарабии румынский премьер-министр И.Братиану изложил устремления Бухареста в меморандуме, направленном 2 июля 1919 г. Парижской конференции. Правительства Англии и Франции, участвующих в интервенции против России, нуждались в услугах Румынии, поэтому поддержали ее действия против бывшей союзницы.

Аннексию Бессарабии не признавали не только большевики, но и «белые» правительства А.В.Колчака и А.И. Деникина. Поэтому специальный протокол, содержащий признание территориального захвата, совершенного Румынией, был подписан в Париже представителями Англии, Франции, Италии, Японии и Румынии только 28 октября 1920г., когда белые армии потерпели поражение. «Акт главных союзных держав, — было подчеркнуто в ноте правительств СССР правительству Великобритании от 30 апреля 1924 г., — был вопиющим нарушением не только норм международного права, но и тех обязательств, которые были взяты на себя союзными правительствами и румынским правительством не только по отношению к бывшему российскому правительству, но также и по отношению к Советскому правительству… Бессарабия являлась составной частью Российской империи. Одним из основных принципов международного права… является то, что отчуждение территории не может считаться законным без согласия того государства, которому эта территория принадлежала. Это положение распространяется и на государства, которые находились в состоянии войны друг с другом… Российская империя, однако, не только не находилась в состоянии войны с союзниками, но, наоборот, принимала участие совместно с ними в войне против Центральных держав и принесла в жертву жизни 2,5 млн. русских рабочих и крестьян». Парижский протокол от 28 октября 1920 г. не был ратифицирован Японией и, таким образом, захват Бессарабии не получил юридического признания даже со стороны Англии, Франции и Италии. Но главное, так и не признала захвата Бессарабии Москва.

Более двух десятилетий стремление закрепить Бессарабию в составе Румынского государства являлось стержнем всей внешней политики Бухареста, и политика эта неизменно была направлена против СССР. 3 марта 1921 г. был заключен румыно-польский военно-политический союз, рассчитанный на закрепление территорий, захваченных у России, в составе этих государств. В 1921 г. Румыния сорвала Варшавскую, а в 1924 г. — Венскую конференции по урегулированию политических и территориальных споров между СССР и Румынией. Румыния наотрез отказалась провести по вопросу о будущем Бессарабии плебисцит под международным контролем, на чем настаивало Советское правительство. В 1922 г. Бухарест отказался участвовать в Московской конференции по разоружению. Против СССР было направлено и румыно-французское соглашение о дружбе, подписанное 10 июня 1926 г. В 1932 г. Румыния отказалась подписать советско-румынский пакт о ненападении, в 1936 г. отрицательно отнеслась к идее заключения пакта о взаимопомощи с СССР, в 1938 г. одобрила «аншлюс» Австрии и расчленение Чехословакии в результате мюнхенского сговора Англии и Франции с фашистскими диктатурами — Германией и Италией.

Предварительным условием любого соглашения с СССР Бухарест выдвигал признание Советским Союзом аннексии Бессарабии. Столь жесткая связь между неурегулированным Бессарабским вопросом и внешнеполитическим курсом Румынии позволяла правящим кругам стран Запада, особенно Франции, манипулировать Бухарестом на международной арене. Антисоветские круги ряда государств, как отметил академик А.М. Лазарев, превратили бессарабский вопрос в сложный узел международных противоречий. Но угодливость официального Бухареста перед Западом возмущала даже крайне-правые круги. В начале 30-х гг. румынские фашисты обвиняли правительство либералов в том, что оно «рабски подражает» политике Франции. В декабре 1933 г. проводник французского влияния премьер-министр И.Дука был ими убит.

Конфронтационная политика официального Бухареста в отношении СССР во многом определялась уверенностью в том, что Россия не станет решать Бессарабский вопрос военным путем. Тем не менее, ложь об агрессивных намерениях Москвы в отношении Румынии использовалась правящими кругами страны в целях воспитания румынского народа в духе антирусского шовинизма. Однако в 1933 г. в Германии пришли к власти нацисты, нацеленные на пересмотр итогов Первой мировой войны. В 1934 г. МИД Румынии возглавил Н.Титулеску, сторонник нормализации отношений с Россией. Советский Союз, озабоченный созданием системы коллективной безопасности в Европе, пошел на установление дипломатических отношений с Бухарестом. Буржуазная пресса Румынии и Бессарабии попыталась истолковать это событие как косвенное признание Москвой аннексии Бессарабии. Однако советский нарком М.М. Литвинов не оставил места для подобных утверждений. «Со свойственной ему напористостью, — отметил он в дневнике, — Титулеску вновь пытался вынудить у меня обещания, что мы не будем поднимать никогда бессарабского вопроса, и мне пришлось дать ему решительный отпор в присутствии [министра иностранных дел Чехословакии] Бенеша». В советско-румынских документах, подписанных после восстановления дипломатических отношений, Днестр не рассматривался как граница СССР. Коммунистическая печать стран Запада и самой Румынии опровергла попытки Бухареста представить Бессарабский вопрос решенным. По сути подтвердив запись М.М.Литвинова, румынский политик Г.И. Брэтиану показал в парламенте изданные в 1934 г. карту Украины, карту железных дорог СССР и обложку журнала «Красная Бессарабия» как доказательство того обстоятельства, что Москва считает Бессарабию оккупированной территорией Советского Союза. На рельефной карте СССР, экспонированной на Всемирной выставке в Париже в 1937 г., Бессарабия также была отмечена как часть СССР.

Правительство СССР, занятое индустриализацией страны, созданием крупного сельскохозяйственного производства, культурной революцией, опасающееся повторения интервенции, отложило решение Бессарабского вопроса до того момента, когда это можно будет  сделать без войны.

Договор о ненападении, Дополнительный протокол и судьбы Бессарабии

Советско-германский договор о ненападении, заключенный 23 августа 1939 г., с фальсификаторской целью именуемый «пактом Молотова-Риббентропа», находится в эпицентре спекуляций: якобы, именно его подписание привело ко Второй мировой войне, а в последующем также к «вынужденному» нападению Германии и Румынии на СССР. Сговором двоих диктаторов, Сталина и Гитлера, пытается объяснить воссоединение Бессарабии с СССР румынская историография. При этом предается забвению то обстоятельство, что первой, еще в 1934 г., договор о ненападении с Германией заключила Польша. Затем подобные договоры подписали Англия, Франция, Эстония, Латвия. СССР стоял в этом списке последним. Ранее, в сентябре 1938 г., состоялся Мюнхенский сговор, в результате которого Англия и Франция позволили Гитлеру расчленить Чехословакию. Весной 1939 г. эти державы смирились с ликвидацией Чехословацкого государства. Части его территории захватили Польша и Венгрия. Советскому Союзу в результате Мюнхенского сговора грозила полная изоляция на международной арене с перспективой в одиночку вести войну против объединенной Европы. Хуже того, для СССР сложилась угроза войны на два фронта. Летом 1939 г. советские войска под командованием генерала Г.К. Жукова вели бои с группировкой японских войск в Монголии, на реке Халхин-Гол. Советский Союз находился на грани большой войны с Японией, участницей Антикоминтерновского пакта.

Летом 1939 г. Германия завершала подготовку к вторжению в Польшу. Доверия к западным демократиям в Москве не существовало. «Мюнхен и многое другое, — признал Уинстон Черчилль, — убедили Советское правительство, что ни Англия, ни Франция не станут сражаться, пока на них не нападут, и что даже в этом случае от них будет мало проку». Стремясь направить германскую агрессию на восток, Англия и Франция саботировали переговоры с СССР о создании оборонительного союза. Пообещав в случае нападения Гитлера на Польшу «начать наступление против Германии главными силами своей армии на 15-й день мобилизации», французское правительство побудило Варшаву надменно отвергать предложения о помощи, поступавшие от СССР. Отказываясь пропустить через свою территорию войска Красной Армии, правящие круги Польши блокировали возможность оказания ей помощи и предопределили поражение польской армии. В случае захвата Гитлером территорий Западной Белоруссии и Западной Украины немецкая армия получала плацдармы для удара по жизненно важным политическим и экономическим центрам СССР — Москве, Киеву, Ленинграду. В Москве должны были решить вопрос о том, как это предотвратить.

Англия вела за спиной СССР тайные переговоры с Рейхом, предлагая заключить договоры о англо-немецком сотрудничестве, о ненападении, невмешательстве и распределении сфер влияния. Британская сторона обещала нацистам прекратить переговоры с СССР и отказаться от гарантий, уже предоставленных Англией Польше, то есть выдать Польшу Гитлеру, как уже было сделано с Чехословакией. 21 августа Гитлер предложил Лондону принять 23 августа для переговоров Геринга, а Москве — Риббентропа для подписания пакта о ненападении. Согласием ответили и Лондон, и Москва. Гитлер выбрал Москву, отменив полет Геринга. Выбор Гитлера объяснялся следующими факторами: во-первых, германские генералы были уверены в способности вермахта разгромить Польшу даже если ее поддержат Англия и Франция, а выступление СССР означало провал вторжения; во-вторых, соглашение с Москвой должно было локализовать войну с Польшей и предотвратить вмешательство Англии и Франции.

Чтобы выиграть время и пространство для отпора нацистской агрессии, Советский Союз пошел на заключение с Германией пакта о ненападении. В результате его подписания удалось предотвратить военные столкновения советских и немецких войск. Мюнхенский фронт был расколот. Вместо того, чтобы блокироваться против СССР, Англия и Франция вступили в войну с Германией. СССР получил возможность вступить в войну лучше подготовленным. Заключением договора о ненападении был по существу аннулирован Антикоминтерновский пакт. Были серьезно осложнены отношения Германии с Японией. Советскому Союзу удалось избежать войны на два фронта. Это был успех, пошедший на пользу всей части человечества, сплоченной вскоре под флагом Объединенных наций.

Подобно «санационной» клике Польши, правящие круги Румынии отказывались пропустить через территорию страны Красную Армию даже для защиты своей страны. Но политика поощрения агрессора, проводимая Англией и Францией, повергла Бухарест в смятение. Предвидя международную изоляцию Румынии, 11 августа 1939 г. Кароль II встретился с президентом Турции Исметом Иненю, следовавшим в Москву, и попросил передать советскому правительству, что Румыния готова заключить с СССР пакт о ненападении. Но намерения удержать Бессарабию правящие круги Румынии не оставили. Десять дней спустя глава румынского правительства Арманд Кэлинеску засвидетельствовал: «Прием у Короля. Сообщаю о французско-английском запросе в Варшаву, касающемся требования прохода российских войск через польскую территорию. Говорю, что и перед нами будет поставлен тот же вопрос. Король: «Ответим, что это станет ясным, когда будет война. Во всяком случае, необходимо, прежде всего, безоговорочное признание [аннексии] Бессарабии». Можно ли было при таком подходе рассчитывать на успех демарша?

Естественно, на предложение заключить договор, обязывающий СССР отказаться от решения Бессарабского вопроса, Москва не ответила. Поскольку еще в марте 1939 г. в дипломатических кругах Европы ходили слухи об угрозе германского нападения на Румынию, Москва постаралась оградить Бессарабию от захвата Германией. В пункте 3 секретного Дополнительного протокола, подписанного одновременно с Советско-германским договором о ненападении, правительство СССР указало на недопустимость каких-либо покушений на территорию России, оккупированную Румынией в 1918 г., и добилось обещания уважать права Советского Союза. «Касательно юго-востока Европы, — гласит этот пункт, — с советской стороны подчеркивается интерес СССР к Бессарабии. С германской стороны заявляется о ее полной политической незаинтересованности в этих областях». Из содержания этого пункта румынская историография делает вывод о том, что подписанием секретного протокола СССР, якобы, нарушил две статьи Парижского договора от 27 августа 1928 г. («пакта Бриана-Келлога»), осуждающие использование войны при урегулировании международных конфликтов и предусматривающие отказ от войны в качестве инструмента национальной политики. Обоснованны ли эти ссылки?

При оценке Дополнительного протокола проще всего осудить Сталина, помнящего январь 1918 года, когда румынское правительство двинуло свои войска на захват Бессарабии. Можно сослаться на чтимый и Западом, и Востоком закон силы: «Мне нужно, я хочу, я беру!». Но Бессарабия, повторим, была захвачена Румынией в ходе вооруженной интервенции, и Россия возвращала себе свое. Как сторона, подвергшаяся нападению, она не могла быть ограничена в выборе методов самообороны никаким международным актом. На способы решения Бессарабского вопроса обязательства, налагаемые любым договором, заключенным после января 1918 г., не распространялись. Во-вторых, другие государства- участники пакта Бриана-Келлога (Венгрия, Польша, Италия) использовали силу при решении межгосударственных конфликтов либо одобряли ее применение третьими странами (Англия, Франция, Румыния и др.); таким образом, пакт Бриана-Келлога уже утратил силу. И, наконец, Советский Союз войну Румынии в июне 1940 г. все-таки не объявил. Содержание Дополнительного протокола не давало оснований обвинить СССР в агрессивных намерениях, но могло упростить Москве решение Бессарабского вопроса. Формула «…в случае территориально-политического переустройства», приведенная в Протоколе применительно к государствам Прибалтики и к Польше, означала: если дело дойдет до военного конфликта в Европе, СССР будет претендовать на воссоединение территорий, ранее отторгнутых от России, и сделает это в интересах обеспечения собственной безопасности. Как показали дальнейшие события, подписание Советско-германского договора о ненападении способствовало формированию внешнеполитических условий для мирного решения Бессарабского вопроса.

Правительства Франции и Великобритании продолжали политику канализации нацистской агрессии на Восток. Объявив Германии войну, они не предприняли военных действий на Западном фронте, выдав Польшу на расправу Гитлеру. На Западе началась «Странная война». Руководство СССР исходило из уверенности, что вовлечение страны во Вторую мировую войну неизбежно. Западную границу, а значит и будущую линию фронта, следовало отодвинуть от стратегически важных промышленных центров Советского Союза. 17 сентября 1939 г., когда Польское государство было разгромлено, войска Красной Армии взяли под защиту население Западной Украины и Западной Белоруссии. Дабы предотвратить захват Гитлером Прибалтийских государств, СССР заключил пакты о взаимопомощи с Эстонией (28 сентября), Латвией (5 октября) и Литвой (10 октября). В этих государствах были размещены советские войска. Каких-либо проявлений недовольства по поводу ввода советских частей не последовало.

В ходе советско-финляндской войны 1939-1940 гг. в состав России были возвращены Карельский перешеек и некоторые другие территории, включенные царями в состав Великого княжества Финляндского в XIX в., а безопасность Ленинграда, второго по численности населения и первому по военно-промышленному потенциалу города СССР, упрочена. Готовность Сталина прибегнуть к силе в целях создания стратегически важного предполья, прикрывающего центральные районы СССР, более не вызывала сомнений.

После окончания советско-финляндской войны единственным нерешенным территориальным вопросом оставался Бессарабский вопрос. 29 марта народный комиссар иностранных дел В.М.Молотов, выступая перед Верховным Советом СССР, напомнил, что между Советским Союзом и Румынией нет пакта о ненападении. «Это объясняется, — разъяснил нарком, — наличием нерешенного спорного вопроса, вопроса о Бессарабии, захвата которой Румынией Советский Союз никогда не признавал, хотя и никогда не ставил вопроса о возвращении Бессарабии военным путем». Заявление вызвало в Румынии бурную реакцию в прессе и неадекватные действия. Были предприняты попытки припугнуть Россию войной с англо-французским блоком; советский поверенный в делах был задержан румынской полицией, а бывший посол СССР в Париже Я.З. Суриц при проезде через Румынию подвергнут грубому обращению. Советское правительство указало посланнику Румынии в Москве на целый ряд инцидентов, вызванных румынской стороной.

Стремясь удержать Бессарабию под своей властью, официальный Бухарест лихорадочно искал поддержки за рубежом. Румыния переориентировалась с Франции и Англии на Германию, платила за немецкую «дружбу» нефтью и хлебом, но ни Берлин, ни партнеры по Балканской Антанте не пожелали выступить в защиту ее территориальных захватов. Диктатор Италии Бенито Муссолини признал справедливыми притязания Венгрии и Болгарии, а болгарское правительство отказалось поддержать Румынию против России даже взамен возвращения Южной Добруджи, захваченной Румынией в 1913 г. в результате Второй Балканской войны.

Время платить по историческим счетам приближалось неотвратимо. 10 мая 1940 г. «Странная война» закончилась, вермахт начал наступление на Западе. Германские войска разгромили французскую армию, а английские войска, бросив в Дюнкерке вооружение и технику, эвакуировались на родной остров. 13 июня немцы вступили в Париж, а 22 июня Франция капитулировала. Главные гаранты пребывания Бессарабии под властью Румынии утратили способность выполнять свои обязательства. Бухарест взял курс на превращение Румынии в германский протекторат. Уже 28 мая между Румынией и Германией был подписан торговый договор, согласно которому Бухарест на 30% увеличивал поставки нефти Берлину в обмен на поставки современного вооружения румынской армии. Тогда же Коронный Совет принял решение предложить Германии дружбу и добиваться военного союза с ней.

Бухарест понимал международно-правовую обоснованность позиции Москвы по вопросу о Бессарабии. И.Джигурту, новый министр иностранных дел, известный связями с Германией, явно в расчете на передачу этой информации в НКИД, заявил германскому послу Фабрициусу о готовности Румынии возвратить Советскому Союзу Бессарабию, но в границах 1856 г., без полосы земли, прилегающей к Дунаю. Должные выводы из военных событий на Западе сделали и румынские чиновники и офицеры, служившие в Бессарабии. 18 и 20 июня 1940 г. полиция докладывала в Бухарест, что они отправляют за Прут жен и имущество. Переориентация Румынии на Германию угрожала безопасности СССР. Уже поэтому воссоединение Бессарабии с Советским Союзом откладывать более не следовало. Москва молчала, но недолго.

Был  ли УЛЬТИМАТУМ? Дипломатическая борьба в период воссоединения БЕССАРАБИИ

Вопрос о том, являлась ли ультиматумом нота правительства СССР, направленная в Бухарест 26 июня 1940 г., заслуживает рассмотрения только потому, что со времен Антонеску используется румынской пропагандой и историографией в качестве обвинительного ярлыка против СССР/ России. На деле ни положительный, ни отрицательный ответ на этот вопрос значения для оценки акта воссоединения Бессарабии с Россией не имеют. Возврат области в состав России представлял собой восстановление положения, существовавшего до румынской интервенции 1918 г. Таким образом, предъявление Москвой ультиматума Бухаресту — если оно имело место — не может быть признано более предосудительным, чем вторжение румынских войск в Бессарабию. Кроме того, правительство СССР шло навстречу требованиям Бессарабского освободительного движения, то есть большинства населения Бессарабии.

Москва могла, подобно королевскому правительству в 1918 г., начать против Румынии военные действия без объявления войны. Советский Союз был вправе объявить Румынии войну либо предъявить ей требование очистить Бессарабию от своих войск и администрации в угодный ему срок, к примеру, в 24 часа, а затем нанести удар. Вместо этого Сталин предложил оккупантам убираться подобру-поздорову.

Вечером 26 июня 1940 г. Москва направила Бухаресту предложение «приступить совместно с Румынией к немедленному решению вопроса о возвращении Бессарабии Советскому Союзу». «Советский Союз, — говорилось в ноте, — никогда не мирился с фактом насильственного отторжения Бессарабии, о чем Правительство СССР неоднократно и открыто заявляло перед всем миром. Теперь, когда военная слабость СССР отошла в область прошлого, а создавшаяся международная обстановка требует быстрейшего разрешения полученных в наследство от прошлого нерешенных вопросов для того, чтобы заложить, наконец, основы прочного мира между странами, Советский Союз считает необходимым и своевременным в интересах восстановления справедливости приступить совместно с Румынией к немедленному решению вопроса о возвращении Бессарабии Советскому Союзу».

Используя излюбленный румынской стороной этнический аргумент, Москва потребовала от Бухареста очистить не только Бессарабию, но и Северную Буковину, населенную преимущественно украинцами. Правительство СССР выражало надежду, что «Королевское Правительство Румынии примет настоящие предложения СССР и даст возможность мирным путем разрешить затянувшийся конфликт между СССР и Румынией. Правительство СССР ожидает ответа Королевского Правительства Румынии в течение 27 июня с.г.». Угроз о применении Советским Союзом силы в случае, если Бухарест вздумает противиться, советская нота не содержала.

Повод для предъявления Москве претензий относительно ноты от 26 июня 1940 г. некоторые авторы усматривают не в ее содержании, а в «ультимативном тоне» и недостаточной процедурной отработанности ее текста. «Стремление подчеркнуть военную силу, — полагает российский историк Т.А.Покивайлова,-в тот момент лишь усиливало ультимативный тон ноты и совершенно скрывало правовой характер предъявляемых требований возвращения Бессарабии». Согласимся, «для истории» в документ следовало включить богатейшую историческую и юридическую аргументацию, наработанную советской дипломатией в 20-е гг., и подчеркнуть, что происходит всего лишь восстановление положения, существовавшего до января 1918 г. Но ноту направляли агрессору, участнику «санитарного кордона», а ее содержание и тон определяли политики, более двух десятилетий вынужденные терпеть обструкционистскую позицию Бухареста по Бессарабскому и многим другим вопросам, затрагивающим интересы СССР, знающие суть «Бессарабской системы» обращения с населением бывшей российской губернии и подлинное отношение правящих кругов Румынии к России. Ультиматум был уместен, но его не было.

Использование этнического аргумента, — если в вопросе о Бессарабии оно вообще было необходимо, — следовало начать с констатации фактов: молдаване — не румыны, в составе СССР у них имеется государственность, и западной границей Молдавской АССР является Прут. Но сетования молдавских историков по поводу отсутствия в тексте ноты упоминаний о молдаванах и трактовка ими положения о том, что Бессарабия населена главным образом украинцами, как попытки украинских националистов пропагандировать идеи Великой Украины, вряд ли обоснованны. Украинская национальная идентичность в 20-е-ЗО-е гг. еще находилась в процессе распространения. Буковинские и бессарабские русины, даже называя себя украинцами, помнили о своем традиционном самоназвании, и Бухарест не без оснований мог заявить, что в Бессарабии и Северной Буковине живут не украинцы, а русины. Даже согласно румынской переписи 1930 г., совокупность национальных меньшинств составляла в Бессарабии 44%, а в Северной Буковине — свыше 70% общей численности населения. Но в условиях оккупации публичное провозглашение своей принадлежности к национальному меньшинству трактовалось как акт неприятия официальной идеологии румынизма, нежелания ассимироваться с румынской нацией. Не только молдаване, но и многие украинцы, русские, евреи, болгары, гагаузы, цыгане, армяне при переписи назвали себя румынами. Составители ноты могли руководствоваться результатами Всероссийской переписи населения, проведенной в 1897 г., согласно которой молдаване составляли половину, точнее, 47,6% населения Бессарабии. Но главное, данная в ноте оценка этнодемографической ситуации в Бессарабии не отражала политической позиции правительства СССР. Свое отношение к молдавской нации руководство Советского Союза выразило образованием 2 августа 1940 г. союзной Молдавской республики.

Бессарабию Румыния удерживала, как упомянуто, благодаря «гарантиям», данным Францией и Англией. Однако летом 1940 г. понимание официальным Бухарестом новой расстановки сил на европейской арене запаздывало. 26 июня, следуя «твердой» линии королевского правительства и, вероятно, рассчитывая на утечку информации, румынский посланник в Москве сказал поверенному в делах США, что Румыния откажется обсудить требования Советского Союза о возвращении Бессарабии. Получив советскую ноту от 26 июня, румынское правительство, учитывая военно-политическое состояние Франции, сочло бесполезным обращаться в Париж. Правительство Англии на запрос не ответило. Тогда Бухарест запросил Берлин. Но Гитлер еще не был готов нарушить подписанный 23 августа 1939 г. с СССР Договор о ненападении и Дополнительный протокол. Просьбу Кароля II помочь Румынии «возвести оборонительную стену на востоке», направленную в начале мая 1940 г., он также оставил без ответа.

Красноречивое признание успеха советской дипломатии находим в написанной в 1940 г. брошюре румынского премьера Георге Тэтэреску «Эвакуация Бессарабии и Северной Буковины»: «Если против венгерской агрессии мы могли требовать поддержки Югославии, чьи обязательства о содействии оставались в силе на основе договора 1921 года, если против болгарской агрессии мы располагали поддержкой Турции, Греции и Югославии на основании пакта 1934 года, то против советской агрессии мы остались одни». Оставляя без комментариев правомерность применения термина «агрессия», отметим: момент для разрешения Бессарабского вопроса без войны Москва выбрала верно.

Убедившись в этом, 27 июня НКИД СССР предложил Румынии очистить территорию Бессарабии и Северной Буковины от своих войск и администрации в течение четырех дней, начиная с двух часов дня по московскому времени 28 июня 1940 г. На заседании Коронного Совета, проведенном с 12 до 14 часов дня 27 июня, 11 его членов (из 26) высказались против принятия требований Москвы, 10 — «за», при этом 25 проголосовали за объявление мобилизации, т.е. за вооруженное сопротивление. На запрос МИД Румынии о действиях Германии в случае «агрессии советской России» от 1 июня был дан ответ, что проблема Бессарабии Германию не интересует — это дело самой Румынии. И, наконец, 27 июня в Бухарест поступила телеграмма за подписью И.Риббентропа: «В целях предотвращения войны между Румынией и Советским Союзом мы можем только советовать румынскому правительству уступить требованию Советского правительства». Еще более откровенно разъяснил королю позицию Германии специальный германский уполномоченный фон Киллингер. Война с СССР, ответил он, может привести к разрушению нефтяных районов Румынии; война против Англии не закончена, «поэтому мы не хотим обнажать свой тыл ради Румынии». Сходные ответы были получены от Италии и государств Малой Антанты. Как и следовало ожидать, Запад умывал руки.

Румыния располагала в Бессарабии и Северной Буковине войсками двух, 3-й и 4-й армий. Они объединяли 60% сухопутных сил Румынии и насчитывали 450 тыс. чел. В СССР для ввода в Бессарабию был создан Южный фронт под командованием героя Халхин-Гола генерала Г.К.Жукова. На случай военных действий Политуправление Красной Армии подготовило и направило в войска специальные номера газет, листовок и политический приказ.

Военный потенциал СССР и Румынии был несопоставим. На следующем заседании Коронного Совета, проведенном вечером 27 июня, начальник генштаба румынской армии генерал Ф.Ценеску представил «ошеломляющие данные» о соотношении сил между Румынией и СССР. К войскам Красной Армии он присовокупил вооруженные силы Венгрии и Болгарии, также имеющих территориальные притязания к Румынии. Премьер-министр Г.Тэтэреску, по мнению короля, стоял за «уступку» Бессарабии, а военный министр И.Илкуш рекомендовал не публиковать декрет о мобилизации. Результаты второго голосования оказались иными. «Все, кто строил из себя героев перед обедом, — записал в дневник Кароль II, — сдулись. Только 6 голосов из 26 присутствующих высказались за сопротивление. […] Все остальные, с некоторыми нюансами, были за принятие ультиматума».

С мнением членов Коронного совета Кароль II мог и не считаться. Согласно статье 46-й Конституции Румынии, он, не только монарх, но и диктатор, был вправе сам объявлять войну и заключать мир. Поэтому оснований обличать советников у короля не имелось. Выступив за выполнение требования Москвы, большинство членов Коронного Совета проявило государственное благоразумие. Но иллюзии о возможности «переиграть» русских у них еще имелись. В своем Ответе на советскую ноту от 26 июня 1940 г. королевское правительство заявило, что «готово приступить немедленно, в самом широком смысле, к дружественному обсуждению, с общего согласия, всех предложений, исходящих от советского правительства». Москва не ответила. 28 июня 1940 г., только за час до установленного срока, в 11 часов дня, румынское правительство сообщило НКИД, что оно «видит себя обязанным принять условия эвакуации, предусмотренные в советском ответе». Коронный Совет и правительство посчитали «себя обязанными принять условия» — «возвратить Бессарабию Советскому Союзу», а также передать ему Северную Буковину — в порядке «возмещения […] того громадного ущерба, который был нанесен Советскому Союзу и населению Бессарабии 22-летним господством Румынии в Бессарабии». Такие действия квалифицируются в международном праве как «легитимная сделка». Советско-румынская граница, установленная соглашением от 28 июня 1940 г., была закреплена мирным договором с Румынией, подписанным 10 февраля 1947г. Советскому руководству удалось урегулировать Бессарабский вопрос не только фактически, но и юридически. Спекуляции по поводу правомерности действий правительства СССР в 1939-1940 гг. лишены оснований.

Последствия пакта Риббентропа-Молотова, отмечает молдавский специалист по международному праву А.Д. Буриан, совершенно различны для Польши, Прибалтийских стран, Румынии и Республики Молдова, так как действия Германии и Советского Союза относительно этих стран носили различный характер, и юридические последствия этих действий существенно различаются. Согласно Соглашения 27 июня 1940 г., Румыния «возвращала Советскому Союзу Бессарабию и передавала территорию Северной Буковины». Вступив в 1941 г. вместе с Германией в войну против Советского Союза, Румыния еще в июне 1941 г. решила для себя последствия Советско-германского договора о ненападении. В связи с этим рассуждения о каких-либо «последствиях» пакта, которые, якобы, еще предстоит решить, вызывают недоумение.

СССР получил территорию площадью 50 762 кв. километра с населением 3776 тыс. чел. Граница страны, а значит и будущая линия фронта, была отодвинута на запад на 50-100 километров. В контексте Второй мировой войны освобождение Бессарабии и Северной Буковины было равноценно успешной наступательной операции двух фронтов. Что особенно ценно, этот результат был достигнут без военных действий, а значит, и без потерь. Но, быть может, имеет основания тезис румынской историографии, гласящий, что именно «обида» за утрату Бессарабии побудила Румынию год спустя объявить Советскому Союзу войну?

1 июля 1940 г. королевское правительство отказалось от ставших бесполезными англо-французских гарантий территориальной целостности страны. Однако Германия не пожелала гарантировать неприкосновенность Румынии в существующих границах. В июле 1940 г. не только Германия и Италия, стремившиеся усилить свое влияние на Балканах, но и Англия, пытавшаяся его сохранить, поддержали требование Болгарии возвратить Южную Добруджу. 19-21 августа в Крайове состоялись румынско-болгарские переговоры по этому вопросу. 7 сентября соглашение о передаче Болгарии Южной Добруджи (5672 кв. км с населением 386 231 чел.) было подписано. 5 сентября к власти в Румынии пришли генерал И.Антонеску и легионеры, тем не менее, 21 сентября соглашение было ратифицировано, а к 2 октября процедура передачи этой территории Болгарии была завершена.

Этнический аргумент пустил в ход и Будапешт. Правительство Венгрии потребовало от Румынии возврата территорий, населенных преимущественно венграми. В отличие от Сталина, диктатор Миклош Хорти избрал военное решение территориального спора. 28 июня 1940 г. Будапешт уведомил Берлин, что не исключает решения вопроса о Трансильвании военной силой. Началось сосредоточение венгерских войск на границе с Румынией. 7 августа Бухарест пошел на контакты, переросшие 16 августа в румыно-венгерские переговоры в городе Турну-Северин. Уже 24 августа кардинальное расхождение позиций сторон привело переговоры к провалу. Поддержать Румынию мог только СССР. Но принцип права наций на самоопредление оставался в силе, а главное, в Бухаресте продолжали нагнетать ненависть к России; Москва признала претензии Венгрии обоснованными. Военное командование Венгрии подготовило операцию с целью занятия Трансильвании. Начать войну с Румынией в Будапеште решили 28 августа. Днем ранее о предстоящем вторжении венгерский МИД уведомил Германию. Но Берлин опасался, что румыны, проиграв войну, уничтожат нефтепромыслы. И.Риббентроп высказался против развязывания вооруженного конфликта, пообещав венграм поддержку в разрешении территориального спора.

27 августа 1940 г. Бухарест согласился на международный арбитраж. 29 августа прибывшие в Вену делегации Венгрии и Румынии были уведомлены о необходимости сохранения мира. На следующий день участницами Второго венского арбитража Германией и Италией было решено передать Венгрии Северную Трансильванию, по площади и численности населения (43 492 кв. км, 2667 тыс. жителей) почти равную Бессарабии. Решение вопроса, не устраивающее ни Венгрию, ни Румынию, устраивало Германию, которая, пообещав обеим сторонам возможность его пересмотра, получила дополнительный рычаг давления и на Бухарест, и на Будапешт.

«Уступка» Южной Добруджи и Северной Трансильвании не побудила Бухарест начать войну против Болгарии и Венгрии. Поэтому попытки румынской историографии объяснить участие Румынии в агрессии против СССР «обидой» за «уступку» Бессарабии несостоятельны. Ввергая страну в 1941 г. в войну против СССР, правящие круги Румынии продолжили свою традиционную политику: следовать за гегемоном Европы. Если в 20-е-30-е гг. таковым им представлялась Франция, то в 1940-1944-м — Германия.

П.Шорников, книга Бессарабский фронт. 1918-1940гг.

/продолжение следует/

Бессарабский фронт (1918 — 1940)

VIII. БЕССАРАБСКАЯ ЦЕРКОВЬ: «АВТОПОМИЗМ» И ЗАЩИТА ПРАВОСЛАВНОЙ ТРАДИЦИИ /продолжение/

ДВИЖЕНИЕ В ЗАЩИТУ БОГОСЛУЖЕНИЯ ПО СТАРОМУ СТИЛЮ

В 1923 г. Румынская церковь приняла участие в Константинопольском совещании представителей православных Церквей, отказавшемся от Старого стиля и принявшем курс на внедрение так называемого «Новоюлианского календаря», в соответствии с которым непреходящие праздники (в том числе и Рождество Христово) надлежало отмечать по григорианскому календарю. Это решение явилось грубым нарушением решений VII Вселенского Собора. В 1925 г. румынское правительство подписало с Ватиканом конкордат, по мнению архиепископа Венедикта, «о введении в Румынии католической унии». В 1928 г. постановлением министра-государственного секретаря Департамента Культов и Искусств были запрещены секты назарян, «Международного объединения исследователей Библии» (миленистов), адвентистов-реформистов, пятидесятников, иннокентьевцев; в то же время адвентистам седьмого дня и баптистам была предоставлена свобода деятельности. Поэтому в церковных нововведениях бессарабцы усмотрели покушение на основы православия и молдавскую национальную самобытность. В Бессарабии реформа календаря положила начало многолетнему конфликту, в который были вовлечены не только клирики, но и массы верующих.

Протесты против церковной реформы последовали незамедлительно. «Союз православных христиан Бессарабии» осудил митрополита Гурия, выполнившего распоряжение Синода. Опираясь на церковные советы, «Союз» развернул агитацию в защиту богослужения по старому стилю. Ему удалось наладить выпуск инструктивной литературы, а в конце 1925 г. даже создать театральную труппу, гастролировавшую по селам. Впоследствии Ал.Опря учредил газету «Набат», ставшую главным печатным органом движения сторонников Юлианского календаря. По сведениям политической полиции, многие священнослужители «вели интенсивную пропаганду за возврат к старому календарю, а другие служители алтаря, не будучи убеждены в необходимости и своевременности новой реформы, сохраняли пассивность и в некоторых частях даже отвергали вместе с населением исправленный календарь». Часть клира поддержала стилистов из опасения утратить расположение паствы и понести материальный урон.

Причину возникшего движения румынские власти усматривали в живучести в бессарабском обществе российской государственной идеи, в прочности традиций Русского православия. «Царское владычество в Бессарабии, — докладывала сигуранца, — придало церкви в этой провинции «православный» вид, сохраняемый как ее духом, так и ее обликом. Вера окутана мистицизмом, свойственным славянскому народу, а церкви, за малым исключением, полны икон Казанских и Донских святых, принадлежащих к «русскому православию», с надписями на славянском языке». Хотя инициативная роль в развертывании движения принадлежала бессарабским регионалистам-молдаванам, полиция стремилась связать сопротивление введению нового стиля в богослужение с неприятием курса на румынизацию прежде всего русской общественностью: «Бывшие крупные собственники, служащие, интеллигенты, русские по национальности или русифицированные, воспитанные в русских школах, как и другие элементы из меньшинств, еще ранее начали кампанию против [румынского] национального развития в Бессарабии, и вопрос календаря был немедленно использован ими с ирредентистской целью, для сохранения русского языка и старого стиля в Бессарабской церкви…».

Бессарабская общественность, русская пресса поддержали старостильников. Молебны, по-прежнему проводимые по Юлианскому календарю, превращались в манифестации протеста. В Кишиневе тысячи верующих собирались в дни церковных праздников вокруг Чуфлинской церкви и церкви Александро-Невского Братства на Армянском кладбище, где богослужение еще проводилось на церковно-славянском языке. В апреле 1926 г. российской патриотической манифестацией стал даже молебен в память Николая II, проведенный на русском языке в центре Кишинева в греческой церкви Св. Пантелеймона.

Бессарабские сторонники старого стиля нашли поддержку Русской Церкви за рубежом. «Высокие русские священнослужители, находящиеся в Иерусалиме, Белграде, Карловцах, Софии, Праге, Ракошине, Париже и на Св. Горе Афон, — отмечено в полицейском реферате, — надеются сохранением единства православной церкви сохранить и идею целостности Российской империи в былых границах, и посредством эмиссаров, писем, газет и любых иных средств пытаются сохранить русский характер Бессарабии. Так, бывший русский архиепископ Бессарабии Анастасий, находящийся в Иерусалиме, 17/30 ноября 1925 года прислал кишиневскому протоиерею Владимиру Полякову ответ на его письмо, показав верующим в Бессарабии, что считает себя и теперь главой Бессарабской церкви и ожидает лишь удобного момента, чтобы возвратиться в Кишиневскую и Хотинскую епархию. Воодушевленные этим письмом, которое было размножено на шапирографе и нелегально распространено в Кишиневе и остальной провинции, протоиерей Владимир Поляков вместе со священниками И.Андроником, членом Епархиального Совета, Гросу, помощником секретаря Эфории церковных имуществ, и Сикриеру со свечного завода, составляют заключение против исправленного календаря и, распечатав на машинке во многих экземплярах, 1 января 1926 г. нелегально распространяют его в Кишиневе среди клириков и верующих».

Поддержка мирян воодушевляла традиционалистов-клириков. Кишиневские священники Владимир Поляков, Борис Бинецкий, Ковальджи, а также о.Павел (Бандуровский) из села Балка Измаильского уезда и другие решились на открытый бунт против церковных властей, «служа все праздники в соответствующих церквах по старому стилю перед большим числом верующих русофилов». В городе была предпринята попытка построить православную церковь, которая была бы преклонена непосредственно Иерусалимской Патриархии, сохранявшей верность старому стилю. Печатались календари по новому стилю, в которых дата празднования Пасхи указывалась по старому стилю. Клириков, подчинившихся румынским церковным властям в вопросе о стиле, верующие подвергали оскорблениям. По заключению полиции, сопротивление церковной реформе оказало большинство населения области, лишь отдельные приходы перешли на новый стиль.

Учитывая это обстоятельство, на церковном конгрессе в Бухаресте 4 февраля 1926 г. представители Бессарабской церкви сделали официальное заявление о недовольстве в Бессарабии предпринятой реформой и потребовали сохранения старой пасхалии. Пытаясь заручиться симпатиями населения области, правительство А.Авереску обещало разрешить отмечать церковные праздники и по новому, и по старому стилю. Тем не менее, Синод Румынской церкви взял курс на подавление стилизма. Священники, поддержавшие Движение, были преданы суду либо отстранены от службы; часть их была вынуждена эмигрировать. Многих священнослужителей вызывали в полицию на допросы «с пристрастием». Пусть внешне, клир был приведен в повиновение.

Однако движение мирян ширилось. В.Поляков, лишенный прихода, стал служить в монастыре Табора. Когда монастырь был оцеплен жандармами, сторонники старого стиля вывезли священника-стилиста на санях, переодетым в крестьянскую одежду, и благополучно доставили в Кишинев. Летом 1927 г. о.Владимир все же был арестован, предан суду военного трибунала и выслан за границу. Будучи в Югославии, он был принят митрополитом Русской Церкви За рубежом Евлогием. До 1931 г. о.Владимир служил в православных храмах городов Великий Бечкерек (Сербия), Гренобль и Сан-Ремо (Франция). Но и оттуда он письмами продолжал воодушевлять бессарабских сторонников церковной традиции. В нем многие священники и миряне видели лидера движения в защиту богослужения по старому стилю. «Он исключительно, он один вынес на своих плечах борьбу за старый стиль, подвергал себя и бичеванию, и аресту, и тюремному заключению», — восторженно вспоминал соратник о.Владимира архимандрит Макарий (Кирица).

В действительности круг борцов был шире. По сведениям политической полиции, так же поступали и монахи русских монастырей Афона, которые «при посредстве писем и листовок либо лично приезжая в Бессарабию, как и в Старое Королевство, призывают «подлинных христиан» к борьбе с новым стилем, советуя им «всем держаться старого стиля, как на Св. Горе»,… и не переходить на новый, даже если их будут убивать или сжигать заживо». Эта ситуация беспокоила полицию также потому, что движение старостильников в Бессарабии активизировало сторонников православной традиции в Румынии.

Трагически тяжелое положение Русской Православной Церкви в СССР не позволяло ее руководству должным образом поддержать бессарабских сторонников церковного единства с Россией. Но 16/29 июля 1927 г. местоблюститель патриаршего престола Сергий все же разослал письмо, адресованное русскому клиру за рубежом, в котором сообщалось, что глава Московской Поместной Церкви сохранил старый стиль. Такую же позицию заняла зарубежная Русская церковь. В начале 1930 г. архиепископ Кишиневский и Хотинский Анастасий во время встречи с митрополитом Ясским Пименом и министром культов Румынии Мехединць отказался подписать акт, запрещающий упоминание в церковных службах Патриарха Московского Тихона, предусматривавший румынизацию духовных учебных заведений Бессарабии и предоставление Бессарабской церкви лишь частичной автономии.

В 1928 г., когда к власти в Румынии пришли национал-царанисты и в Бессарабии было отменено осадное положение, движение приверженцев церковной традиции обрело масштабы всеобщего духовного бунта. «После отмены цензуры в ноябре 1928 года, -констатировала сигуранца, — под влиянием бессарабских священников, которые пришли к убеждению, что в исправленном календаре следует сохранить старую Пасхалию, целые села перешли на старый календарь, монастыри этой провинции возвратились в своих службах к старому календарю». Пренебрегая запретом, бессарабские стилисты издали на молдавском и русском языках церковный календарь, в котором праздники были рассчитаны по старому стилю. Русские церковные календари издательства «Добро», составленные в соответствии с традицией русского и молдавского православия, поступали в Бессарабию из Варшавы по каналам организации генерала Евгения Леонтовича.

Однако главную угрозу румынской церковной власти в Бессарабии сигуранца усматривала не в решимости активистов движения и не в его поддержке международной православной общественностью, а в его организованном и массовом характере. «На этот раз, — докладывал в январе 1929 г. областной инспектор полиции, — пропаганда за старый стиль организуется центральным комитетом, который через кишиневскую русскую газету «Набат», появившуюся после отмены цензуры, ведет энергичную борьбу против реформы календаря. Этот центральный комитет организовал сельские комитеты «православных христиан» по всей Бессарабии, рассылая им формуляры протоколов, которые возвращаются в центр с подписями сельчан и публикуются в газете «Набат». Вследствие этой кампании приходские советы не могут собираться, поскольку члены советов отказываются содействовать церковной жизни и не ходят в церковь по новому стилю. По этой причине не продаются свечи, не делаются пожертвования, и церковное хозяйство в большом упадке, а священники обеднели… Когда наступают праздники по старому стилю, крестьяне одеваются в чистые одежды и хотя в церквах не проводится религиозная служба, собираются на застолья, устраивают танцы и т.п., а в дни праздников по новому стилю идут в поле и работают. Так же поступают даже примары и некоторые учителя, которые не приводят учащихся в церковь. В некоторых селах верующие закрывают церкви и препятствуют священникам служить по новому стилю». Председателем «Комитета православных христиан» в это время был адвокат Иван Стырча, но ключевую роль в движении играл бывший депутат Алексей Опря, редактор-издатель газеты «Набат». В редакции газеты проходили и заседания штаба Движения.

Навязанная Бухарестом реформа повергла Бессарабскую церковь в кризис. Духовенство было расколото. Энергичную пропаганду против перевода богослужения на новый стиль вела среди священнослужителей редактируемая иеромонахом Дионисием Лунгу газета «Гласул монахилор» («Голос монахов»). Попытки некоторых священников служить по новому стилю верующие расценивали едва ли не как акты национальной измены. «На суровость и непримиримость иерархов, — отмечал один их противников стилизма, — паства отвечает неприязнью, почти ненавистью к ним». Новый 1929 год большинство верующих встретило по юлианскому календарю. «Население предместий Кишинева, а также часть русского населения [других городов и сел], особенно благородные и бывшие служащие старого режима, — отмечено в сводке сигуранцы, — праздновали рождество, как и Новый год, по старому стилю». Не отмечали новогодние праздники по новому стилю даже монахи. Множество православных собирали в дни церковных праздников в своих храмах русские старообрядцы, сохранившие свой календарь. Число приверженцев баптизма возросло настолько, что баптисты стали строить новые молитвенные дома. На состоявшемся в декабре 1928 г. общем собрании «Союза Бессарабского клира» священники заключили: возвращение к старой пасхалии необходимо и неизбежно. Бессарабский клир, докладывала сигуранца, «заявил, что порвет с Синодом, если Пасху не будут праздновать по Старому календарю». Сохранения старой пасхалии требовали и делегации мирян, осаждавшие митрополита. Учитывая масштабы протестов, 1 января 1929 г. Гурий заявил, что сохранится исправленный календарь, но Пасха будет праздноваться по старой Пасхалии.

В сущности, митрополит попытался добиться перевода богослужения на новый стиль ценой тактической уступки. Однако верующие отвергли этот курс. 7 января 1929 г. в кишиневском Кафедральном соборе около 150 молящихся, обнаружив, что служба проводится по новому стилю, возмутились и вынудили священников провести рождественскую службу, т.е. по старому стилю, а затем почти час произносили речи против митрополита. Попытки священников-конформистов совершить великопостные богослужения по новому стилю повсеместно провалились; по сведениям полиции, «никто из прихожан не пришел в храмы».

В январе комитеты в защиту богослужения по старому стилю были созданы в десятках сел Кишиневского, Измаильского, Оргеевского и других уездов. «Господа Тишаков, Константин Мыцу, Стецкевич, Чобану, а также священники, отстраненные [от службы] за пропаганду старого стиля, — отмечено в докладе политической полиции, — призывают до конца февраля покрыть всю Бессарабию комитетами, тогда состоится конгресс всех православных». В общем, это удалось. «Ежедневно, — сообщалось в газете «Набат», — организуются новые сельские комитеты». Некоторое время спустя полиция доложила, что в Бессарабии до 80 000 верующих платят «Союзу православных христиан» членские взносы.

Старообрядческая община Кишинева выпустила церковный календарь на 1930 год, в котором праздники были указаны по старому стилю. Он пользовался спросом у всех православных, и в июне министерство внутренних дел Румынии распорядилось о его конфискации, «поскольку при его посредстве критически обсуждается введение нового [церковного] календаря».

Румынский Синод, не сознавая масштабов движения, продолжал настаивать на полном подчинении клириков и мирян Бессарабии. Но Гурий, понимая, что со всеобщим бунтом верующих ему не справиться, обратился к Ю.Маниу, лидеру партии национал-царанистов и председателю Совета Регентства, и заявил, что не может подчиниться решению Синода вопреки воле народа, «изменив своему народу в угоду Синоду». В противном случае, заявил митрополит, он не сможет обеспечить религиозное спокойствие в Бессарабии. Румынские национал-радикалы требовали удалить из епархии митрополита, который «подобно Понтию Пилату умыл руки, заявив, что больше ни за что не отвечает». Сторонников русской православной традиции они печатно именовали «коммунистами».

Но политическая полиция вновь и вновь докладывала правительству о массовом характере движения и решимости его участников. Константин Стере также обратился к Ю.Маниу с призывом вмешаться в конфликт и разрешить населению области праздновать Пасху по старому стилю. Рассчитывая на поддержку земляков, пообещал им добиться сохранения богослужения по старому стилю и И.Инкулец. В правящих кругах Румынии возобладало мнение о нецелесообразности продолжения церковной реформы, грозящей политическим кризисом в самой неспокойной из провинций. Синод уступил.

3 марта 1929 г. руководство «Союза православных христиан» созвало в кишиневский Кафедральный собор тысячи верующих. Впервые за многие годы собор был переполнен молящимися. «По особому настоятельному ходатайству всех кириархов Бессарабии, — объявил Гурий, — Святейший Синод разрешил праздновать Св. Пасху 5 мая», т.е. по старому стилю. По окончании божественной литургии председатель Комитета православных христиан Г.В. Стырча, вероятно, не без иронии, выразил Гурию признательность за «истинно-христианскую твердость в защите православной пасхалии».

Массовый характер движения в защиту церковной традиции дал правым радикалам Румынии основания для оценки перевода богослужения на новый стиль как политической ошибки либералов Румынии. «Либералы, — утверждал кишиневский журналист Сергей Флореску, — поспешили ввести в церкви новый стиль, не позаботившись о подготовке почвы. Они полагали, что с душой народа можно делать все, стоит только отдать приказ жандармам. По договоренности с аверескианцами, национал-арделянами и царанистами они проголосовали закон о введении нового стиля». По мнению правых, именно поэтому пало правительство либералов: «Слишком известны были кандидаты, и народ был озабочен одним -«Starîi stil». Аверескианские кандидаты отправились по селам и услышали «глас народа», избыточно клянясь в верности «старому стилю». Аверескианцы были избраны в румынский парламент, но в Бессарабии жандармы по-прежнему получали приказы привести в повиновение тех, кто агитирует против нового стиля».

Движение НАЦИОНАЛЬНОГО ПРОТЕСТА

Защита богослужения по Юлианскому календарю переросла в движение национального протеста. «Наши братья из Регата, — не без иронии заявил после проповеди митрополита вице-председатель СПХ П.К. Власов, — развили в нас любовь к нашей нации, нации молдаван». Глумление румынских националистов над лингвонимом «молдавский язык» встречало отпор. «Кто бы мог утверждать, — заявил другой молдаванин-сторонник старого стиля, — что молдавский крестьянин в Бессарабии знает и понимает другой язык, нежели прадедовский молдавский язык!». «Братья молдаване, — увязывая наступление церковных «реформаторов» с политикой и католицизмом обращался к пастве священник Попеску, — Когда пришла к власти Национал-царанистская партия, она сделала и нас, молдаван, католиками, сменила нам стиль…». Священники Сергий Чеголя, Исидор Попа, Николай Гояну, Василиу Казаку, Петр Гобжилэ, Спрынчанэ, дьякон Иосиф Продан вошли в состав Инициативного комитета по созданию оппозиционной «Партии молдаван — мазылов и резешей Бессарабии», а затем и в ее руководство. Большинство активистов Молдавской партии, отметил шеф полиции Кишинева, известны как сторонники старого стиля..

Старостильники решились на конфликте Патриархией Румынии. 14 января 1930 г. о.Борис (Бинецкий) провел у себя дома богослужение с участием 200-250 верующих. В апреле 1930 г. в помещении, арендованном «Объединением русского меньшинства в Румынии», была оборудована церковь, в которой богослужение проводилось по старому стилю. Руководитель «Объединения» Г.М. Цамутали выехал в Белград с целью установления контактов с Югославской церковью, также стоящей за старый стиль, и с просьбой о принятии церкви о.Бориса под ее покровительство. Митрополиту Гурию Главный Совет ОРМ сообщил, что Борис Бинецкий является священником русского меньшинства, и будет проводить службу по старому стилю. Митрополит обратился за содействием в политическую полицию и нашел там понимание. Борис Бинецкий, отмечено в докладе, направленном в Бухарест, «опрокидывает вековой церковный порядок и дисциплину, возмущает народ, и это не может быть позволено по законам Государства». Сигуранца просила от правительства санкции на репрессии против о.Бориса и руководителей русского меньшинства.

Приняла меры и митрополия Бессарабии. За проведение богослужения по старому стилю в частном доме Борис Бинецкий был предан церковному суду. 3 марта 1930 г. Кишиневская духовная консистория, отметив, что 15 февраля 1930 г. о.Борис освятил молитвенный дом, открытый в Кишиневе «Объединением Русского Меньшинства», обвинила его в следующем:

«2. Священник Борис Бинецкий 4 года маневрировал между старым и новым стилем и обманом вводил в заблуждение Кириарха и епархиальные власти […];

4. Используя благоприятные обстоятельства и ожидая моральной и материальной поддержки прихожан, так называемого «русского меньшинства», в последнее время более не признает ни одного распоряжения местной церкви, предпринял попытки формальным образом выйти из послушания любых церковных властей, требуя не считать его пребывающим в Кишиневской епархии, не указывая, в чьем послушании желает быть.

5. Священник Борис Бинецкий, будучи отставлен от богослужения, самовольно и без позволения Кириарха открыл частную часовню, в которой проводит службы». Решение консистории было предопределено: отца Бориса лишили священнического сана.

5 апреля 1930 г. епархиальный Совет также рассмотрел «дело» Бориса Бинецкого и постановил обратиться к светским властям по вопросу о закрытии его церкви. В тот же день митрополит Гурий направил квестору полиции Кишинева письмо с предписаниями, приличествующее полицейскому начальнику, а не церковному иерарху:

«1) прекратить совершение любой церковной службы в этом помещении; 2) приказать изъять любые вещи и пожертвования, принесенные туда как в церковь и поместить их в приходскую церковь св.Ильи, известив об этом принесших их жителей; 3) воспрепятствовать названному священнику Борису Бинецкому проводить какую-либо церковную службу, особенно в том помещении и нигде в пределах города; 4) довести до сведения публики, что помещение ни в коем случае не может быть использовано как церковь без нашего одобрения, а священник Борис Бинецкий запрещен в богослужении; 5) и, наконец, закрыть и опечатать то помещение, и это требуем согласно ст.17 Закона о румынской православной Церкви. О результатах просим сообщить».

Карт-бланш на проведение репрессий против приверженцев православной традиции был полицией получен. У священника Андрея Иванченко, рукоположенного епископом Серафимом в Вене, она конфисковала облачение и церковную утварь. За проведение богослужения по старому стилю о.Андрей был взят под стражу и приговорен к 6-и месяцам тюрьмы. Церковную утварь и даже рясы полиция отбирала и у других священнослужителей, им запрещали служить в церквах и грозили военным судом. В знак протеста против такого давления приверженец старого стиля священник села Нишканы Мисаил Кирица вышел из священства и эмигрировал в Сербию. Были и другие случаи отказа от священнического сана.

Однако право на национальную церковь стало программным требованием русского движения. 5 июля 1930 г. Г.М. Цамутали, вынужденный от имени «Объединения русского меньшинства» объясняться с политической полицией за выступления русских священников против церковной реформы, заявил, что между Русской и Румынской Поместными Церквами «создались следующие отличия:

1. Мы совершаем Богослужение на Славянском языке, то есть на нашем национальном церковном языке, что является отличием не по существу, а лишь по форме.

2. Мы пользуемся в Церкви старым календарем. Тем не менее, мы полагаем, что вместе с Румынской Церковью мы исповедуем ту же Восточную Православную Веру.

Поэтому мы просим Румынскую церковь принять нас в свое каноническое приклонение, конечно, при условии сохранения указанных выше особенностей, из которых вытекают с несомненностью следующие права:

1. иметь свои отдельные церковные Общины, в которых служба совершалась бы на славянском языке и по старому календарю,

2. избирать членов клира, что допускается Церковными канонами и что имеет место в некоторых Православных Восточных Церквах…».

Понимая, что та степень религиозной свободы, которую допускали в своих владениях турецкие султаны и арабские шейхи, в условиях Румынии недостижима, Г.М. Цамутали все же оставался непреклонным: «Вместе с тем, — отметил он далее, — мы заявляем, что будем непоколебимо защищать свое право на свою национальную Православную Русскую Церковь, право, которое гарантировано нам международными договорами, Конституцией Румынии и вообще современными понятиями о свободе совести». Права на проведение богослужения по старому стилю даже в «домашней» церкви «Объединения русского меньшинства» митрополия, опираясь на государственную власть, не признала.

Но сопротивление церковных традиционалистов сломлено не было. В июле 1930 г. в Бесарабию возвратился из Югославии о.Владимир (Поляков). Верующим он сообщил, что уполномочен митрополитом Русской Зарубежной Церкви Серафимом создавать в Бессарабии русские приходы, и преобразовал частный дом в молитвенный. Его посещали не только русские, но и молдаване, «не желающие расставаться о старым стилем». 5 августа, не найдя иных аргументов, митрополит Гурий подал на В.Полякова в суд. Некоторое время отец Владимир скрывался, но 27 января 1931 г. приговор все же был вынесен: лишение священнического сана и запрет проводить богослужения. Призывая в свидетели иерархов Русской Зарубежной Церкви, В.Поляков попытался оспорить приговор и сумел на годы отложить его исполнение. 31 мая 1934 г. суд все же подтвердил прежнее решение.

Тем не менее, о. Владимир продолжил церковное служение. 17 июля 1935 г. он был застигнут полицией проводящим богослужение в молитвенном доме на ул.Инзова, №8. Среди 25 задержанных прихожан оказалось 9 молдаван, таким образом, приход не являлся только русским. 19 августа по случаю праздника Преображения В.Поляков и Б.Бинецкий провели в частном доме на окраине Кишинева в Боюканах богослужение по старому стилю. Полиция установила, что при этом присутствовало «очень много народа», но адрес молитвенного дома выяснить не смогла. Несколько дней спустя стало известно, что богослужение было проведено на даче Дубиной, в конце улицы Садовой, и в нем приняли участие 400 человек, в том числе крестьяне, прибывшие из ближних и дальних сел. Затем состоялся благотворительный обед. После службы навстречу бригаде сигуранцы, разыскивающей дом тайных богослужений, народ шел по улице Инзова толпами, и на вопрос откуда они идут, верующие отвечали: «От отца Полякова, который служит по старому стилю». В те же дни в Кишинев приехал из Вены епископ Русской Церкви Зарубежом Серафим. Он встретился с представителями русской общины, русскими священниками, отслужил службу на славянском языке и рукоположил в сан нескольких священников.

Использование русского языка в богослужении продолжали отстаивать многие клирики-молдаване. В начале 1931 г. Иеремия Чекан и священник Иоанн Штюкэ, вице-председатель учрежденного в 1926 г. церковными автономистами «Банка православного клира», попытались учредить русско-румынскую газету «Раза» («Свет»), Уже огласка этого намерения вызвала яростные протесты румынских национал-радикалов, привычно обвинивших молдаван в антирумынизме и русофилии. «К нашему стыду, — возмущался некий преподаватель Г.Обрежа-Яшь на страницах бухарестской газеты «Универсул», — бессарабские священники, в большинстве молдаване, предприняли выпуск газеты на русском языке». Прикрываясь ссылками на то обстоятельство, что румынская пресса в Бессарабии потерпела крах, священники, полагал он, просто «дают волю своему русизму». Мы, обличал «учитель», «не понимаем и не одобряем того, что самые заурядные представители национальной православной церкви весь день разговаривают на улице перед Митрополией и даже в Епархиальном совете только по-русски; но смотреть, как они переходят к делу, выпуская на русском языке для молдавского народа газету «Свет», — этого допускать нельзя!».

Молдаване придерживались иного мнения. 17 священников-участников «Союза православных клириков Бессарабии» во главе с о. Александром Балтагой поддержали это начинание публично. Газета все же вышла. «Мы, — пытаясь объясниться языком оппонентов ответил И.Чекан, — гордимся тем, что знаем русский язык почти также, как румынский; гордимся, что зная этот язык мы сразу узнаем, чего хотят и что делают представители русского меньшинства в Бессарабии, также имеющие свою прессу; мы гордимся, что сможем на этом же языке отвечать на ошибки, заблуждения, измышления и нападки миноритарной прессы».

Но первый номер оказался и последним. На следующий день после его выхода бессарабские епископы молдаванин Виссарион Пую и румын Юстиниан договорились «энергично протестовать» против выпуска «Света». Вокруг них сплотились наиболее влиятельные церковные должностные лица-румыны, — директор кишиневской семинарии, декан теологического факультета, глава военных священников дислоцированного в Бессарабии 3-го армейского корпуса, — и митрополит запретил выпуск газеты. Более того, насаждая среди паствы антирусский шовинизм, Гурий заявил в проповеди, что «русские имеют возможность обращаться к богу на своем языке, но некоторые элементы из русского населения ведут себя как сектанты». Такие элементы, цинично заключил иерарх, «следует высылать за Днестр». Заявление вызвало возмущение в обществе. От имени «Объединения русского меньшинства» Г.М. Цамутали направил протест румынскому королю. Священники, на которых заявление митрополита, по сведениям полиции, также «произвело печальное впечатление», промолчали.

Оппортунизм клира был следствием изгнания из церковной среды сторонников старого стиля — и русских, и молдаван. Вместе с ними в 30-е гг. бессарабская традиция национальной терпимости начала из этой среды исчезать. Характерен инцидент, происшедший в октябре 1931 г. в Епархиальном зале Бессарабской митрополии. Когда И.Чекан обратился по-русски к аудитории из 200 священнослужителей и мирян, большинство присутствующих покинуло помещение; некоторые из выступивших после И.Чекана ораторов потребовали репрессий против русских газет. На съезде Союза Бессарабского клира в июле 1934 г. вопрос о выпуске румынско-русской церковной газеты подняли священники молдаванин Павел Гучужна из Оргеева (кстати, председатель правления «Банка православного клира») и болгарин Стойчев из Измаила. Стойчеву, который выступил «за то, чтобы газета выходила на румынском и русском языках, чтобы понимало все население», не позволили продолжить речь. Газету, — лишая ее издание первоначального смысла, — решили выпускать только на румынском языке. «Церковь в Бессарабии, — не без основания отметила в те дни Бессарабская коммунистическая организация, — является лучшим для буржуазии убежищем румынского шовинизма».

Впрочем, до единства мнений в оценке политики румынской Патриархии среди клириков Бессарабии было далеко. Осенью 1934 г. съезд священников Сорокского уезда признал, что введение нового календаря провоцирует распространение сектантства. «Народ утратил доверие к нам!» — отметил священник села Рубленица Колаковский. Съезд духовенства Тигинского (Бендерского) уезда по предложению священника Чекати из Комрата потребовал от редакции «Разы» раз в неделю выпускать страницу на русском языке. В Кагуле верующие потребовали разрешить отмечать все праздники по старому стилю, а церковную службу проводить на русском языке. На отказ священников выполнить эти требования верующие ответили протестами и разоблачением финансовых злоупотреблений духовенства.

В этих условиях румынские власти попытались имитировать национальную терпимость. В марте 1934 г. богослужение на русском языке было официально допущено митрополией в принадлежащей Александро-Невскому братству церкви на Армянском кладбище. Вскоре, после кончины руководителя Александро-Невского братства о.Николая Лашкова, митрополит назначил настоятелем Александро-Невской церкви соглашательски настроенного священника. А затем церковь на долгих три года закрыли якобы на ремонт. В 1936 г., после эмиграции генерала Е.Леонтовича в США, прекратила деятельность помогавшая церковной оппозиции политическая организация. Но взять под духовный контроль прихожан властям не удалось. Церковь осталась своего рода православным клубом, в ней по-прежнему собирались на богослужения более тысячи кишиневцев, по сведениям сигуранцы, «в большинстве своем интеллигентов русского происхождения».

Враждебность румынских клириков к использованию церковнославянского языка в богослужении и русского — в церковном обиходе осложняла им контакты с прихожанами — и русскими, и молдаванами. Восприятие молдаванами румын как чуждого народа, «цыган», отмеченное в начале 20-х гг. классиком румынской литературы Михаилом Садовяну, полтора десятилетия спустя не было преодолено. Взаимное отчуждение усиливалось языковыми различиями: литературный румынский язык оставался малопонятным для молдаван. В 30-е гг. на Богословском факультете Ясского университета, учрежденном в Кишиневе, свидетельствовал архиепископ Ю.Скрибан, студенты-молдаване, не понимая текстов современных им румынских писателей (за исключением уроженца Пруто-Карпатской Молдавии Михаила Садовяну, избегавшего латинизмов и галлицизмов), прибегали к румыно-французскому словарю. «Бедный юноша! — восклицал иерарх, — По-румынски он читал, как будто читал по-французски!». Отрицая молдавскую языковую самобытность, румынские власти, тем не менее, учитывали молдавскую лексическую и морфологическую специфику: рассчитанные на молдавских крестьян газеты, журналы, брошюры они редактировали на языке, близком к разговорному молдавскому. Но молдавской речью не владели и не желали ее усваивать священники-румыны, направляемые в бессарабские приходы.

Народ воспринимал этих священников соответственно их роли -как функционеров оккупирующего государства. Им не верили, их опасались, их презирали. Светские власти также видели в клириках прежде всего пропагандистов румынизма. В 1930 г. епископ Дионисий возглавил руководство общества «Астра», призванного насаждать в Бессарабии румынизм. «Слабую стену румынского сознания и [румынского] национального духа, — отмечено в программном документе этой организации, принятом по предложению церковного иерарха, — мы должны укрепить и распространить на всей территории между Прутом и Днестром».

Опираясь на государственную администрацию на местах и финансовую помощь правительства, эта организация, в отличие от других румынских националистических «обществ», развернула свою инфраструктуру.

Три года спустя «Астра» располагала в Бессарабии 373 «Очагами культуры» и «культурно-национальной» газетой «Кувынтул Молдовенеск». В селах в число «актива» организации власти в обязательном порядке включали священников. Прикрываясь «антибольшевистской» риторикой, аппарат «Астры» вел антирусскую пропаганду. Ее клуб в Кишиневе стал притоном: в его помещениях велись азартные игры, промышляли проститутки, туда завлекали подростков. Разумеется, эта практика компрометировала Румынскую церковь в глазах бессарабцев.

НОВЫЙ РАУНД ДУХОВНОГО НАСИЛИЯ

Попытки запрета богослужения на русском языке и внедрения Грегорианского календаря повергли Бессарабскую церковь в кризис. Весной 1932 г. П.Кузминский, по мнению шефа сигуранцы, «представитель интеллектуалов Бессарабии», высказал мысль о том, что преследования стилистов на руку сектантам и даже большевикам. В адресованных румынскому королю двух открытых письмах, озаглавленных «В Бессарабии должен быть вновь введен старый стиль», опубликованных в газете «Бессарабская почта», он отметил: «…с момента ввода нового стиля церкви пустуют, возросло число сект, а большевики пользуются этим и ведут по вопросу о стиле интенсивную пропаганду в селах. Единственное средство против этой пропаганды — разрешить празднование [церковных праздников] по старому стилю». П.Кузьминский высказался также за открытие в Кишиневе русской церкви, естественно, с богослужением на церковнослаянском языке.

Попытку решить эту задачу предпринял выехавший в Югославию о.Владимир (Поляков). В 1931 г. он добился разрешения румынских властей возвратиться в Кишинев и, находясь под омофором митрополита Евлогия, по его благословению организовал русский приход, независимый от Румынской патриархии. Получив гражданскую регистрацию, церковная община оборудовала в частном доме церковь в честь преподобного Серафима Саровского. Посетив Бессарабию, митрополит Евлогий вместе с о. Владимиром провел в ней богослужение, естественно, на церковно-славянском языке и по старому стилю. Румынские власти вновь прибегли к полицейским мерам. Отец Владимир был арестован и отправлен на суд в Яссы. Кишиневские прихожане, собрав деньги, наняли адвоката, который выиграл процесс. В.Поляков получил свободу, но русский храм, тем не менее, был закрыт и опечатан. В дальнейшем русских прихожан Кишинева отцу Владимиру пришлось окормлять тайно, совершая требы по домам.

Тайное все же стало явным. 13 декабря 1933 г. решением церковного суда, проведенного в Яссах, В.Поляков был лишен права учреждать русские приходы. Однако легальность была необходима, и о.Владимир попытался если не оспорить приговор, то выиграть время. 5 мая 1934 г. его «дело» рассмотрела в Бухаресте Центральная Духовная Консистория. Решение оказалось политическим. Оно гласило: «Учитывая, что хотя о.Владимир Поляков за рубежом стал под юрисдикцию русских епископов-эмигрантов, они не могли ему дать иных полномочий, кроме как обслуживать русских за рубежом, а не тех, кто проживает в Бессарабии или на всем пространстве Румынского Королевства, поскольку в Румынии не существует отдельного русского православного меньшинства, и оно принадлежит Румынской Православной церкви, так же как бессарабские молдаване принадлежали при русском владычестве Русской Православной церкви». Полученные В.Поляковым от русских епископов-эмигрантов полномочия «учреждать в Бессарабии русские миноритарные приходы и обслуживать их» румынские церковные власти не признали.

В начале 30-х гг. епископ Русской Церкви Зарубежом Серафим рукоположил во священники ряд бессарабских сторонников богослужения по старому стилю. Один из них, о. Дмитрий Стецкевич, служил в кишиневских церквах Нечаянной радости и св.Серафима, а также в частном молитвенном доме. За это он в феврале 1934 г. был привлечен к суду, но сигуранца не пожелала оглашать имена доносчиков, и о.Дмитрий был оправдан. В Бельцах агитацию за богослужение по старому стилю вел участник «Объединения Русского Меньшинства» крестьянин села Бадражи дьякон Н.А. Климович. Он организовал собрание верующих, на котором выступил за отделение Бессарабской митрополии от румынской Церкви, принял участие в съездах православных священников в Сербии и Чехословакии, а затем выехал в Вену, где и был рукоположен во священники. По возвращении проводил богослужения по старому стилю в селах Поповка, Алуниш, Бадражи. В конце 1934 г., опасаясь ареста, о.Николай выехал в Кишинев.

Как форму национальных гонений расценивала церковную политику Бухареста русская эмиграция. 13 мая 1934 г. газета «Русь», выходящая в Софии, опубликовала статью, написанную бессарабским корреспондентом, вероятно, Андреем Гырлей. Для нужд сигуранцы была переведена на румынский язык такая выдержка: «Кишинев, 2 мая. Вновь начались гонения на русское население Румынии. Первый удар нанесен православной церкви. Вследствие решения, принятого правительством, в ночь Воскресения военные подразделения вместе с полицейскими органами, окружив церкви русского меньшинства в Кишиневе, поступили точь-в-точь согласно системе большевиков в Советской России, воспрепятствовав верующим проникнуть в них. Ни вмешательство [председателя Объединения русского меньшинства] В.Н. Лейдениуса, ни ссылки на то, что это предусмотрено законом о меньшинствах, не помогли ничем. Власти запретили русскому населению поклониться Богу даже в ночь Воскресения. […] На суде председатель русского меньшинства В.Н. Лейдениус выступил с большой и смелой речью. С текстами международных договоров в руках он защищал право русских использовать национальный язык».

Накануне визита в Кишинев главы румынского правительства Г. Тэтэреску русская общественность составила реестр жалоб по поводу притеснений верующих:

«1) Опечатывание и закрытие церкви Св.Серафима, принадлежащей русскому меньшинству в Кишиневе, изгнание верующих полицией из церкви и оскорбление священника, проводившего службу.

2) Вмешательство румынских церковных властей в дела русской церкви посредством лишения духовного сана свящ. В.Полякова, не принадлежащего Румынской церкви.

3) Запрет русским верующим приглашать священников на дом для проведения молитв, запрет русским священникам, с привлечением полиции, служить пасхальную заутреню 8 апреля [по старому стилю].

4) Запрет русским создавать свои благотворительные учреждения.

5) Запрет русских спортивных организаций…».

18 мая 1934 г. русская делегация была принята премьером, но свои жалобы смогла изложить только устно: в приемной листок с процитированными пунктами полицейский вырвал из рук главы делегации.

Против церковной политики Румынии решительно протестовали крестьяне. Требуя проведения богослужений по старому стилю, сообщала в июне 1935 г. полиция о положении в Бельцком уезде, население угрожает священникам переходом в различные секты. Часть верующих намерена повесить на церкви замки. В школе села Галилешты Измаильского уезда на празднестве с участием только функционеров, местный священник заявил: «Поскольку на русском языке говорят почти 170 миллионов жителей, я буду говорить по-русски», что и сделал. В начале 1935 г. Н.А. Климович поселился в молдавском селе Старый Албинец Бельцкого уезда и развернул там пропаганду богослужения по старому стилю. Почва оказалась подготовленной, его проповеди находили столь горячий отклик, что 24 июля 1935 г. руководители ОРМ М.Цамутали и В.Датий, опасаясь запрета организации, призвали его продолжить работу в любом русском селе. Однако отступать было поздно. В августе движение стилистов вылилось в Бельцком уезде в массовые крестьянские волнения. На их подавления были направлены румынские войска и жандармерия. 19 августа при столкновении с полицией в селе Старый Албинец были убиты 5 крестьян, 10 получили ранения, а 120 человек были арестованы626.

Достигнутое такими методами «умиротворение» стало моральным поражением Румынской церкви. Глухая «война» верующих с официальной церковью продолжалась до последних ней оккупации Бессарабии. «Для подавления всякой воли масс даже в вопросе о том, праздновать ли религиозные праздники по новому или старому стилю, что является как будто вопросом мелким, — отмечало руководство Бессарабского коммунистического подполья, — буржуазия здесь, как и в национальном вопросе, видит не только чисто религиозную проблему, но и социальную подкладку, и подавляет движение крестьян, которые, по словам самих крестьян, хотят праздновать и молиться богу так, как они хотят, а не как хотят бояре»627. Могло ли быть иначе, если речь шла о защите национальной традиции? Знаком общественного признания заслуг В.Полякова в борьбе за сохранение единства обрядности бессарабской и Русской православной церкви стало его избрание в 1935 г. председателем Союза русского меньшинства628.

Сторонники богослужения по старому стилю были готовы к борьбе в подполье. В январе 1936 г. о.Дмитрий Стецкевич организовал оборудование молельного дома на Вистерниченах, в то время окраине Кишинева. 4 февраля в капелле кишиневской Митрополии в присутствии множества верующих была распространена листовка на русском языке в поддержку богослужения по старому стилю. Полиция подозревала нескольких женщин-прихожанок отцов Бориса Бинецкого и Владимира Полякова, но священник-молдаванин Елефтерий Крэчун, видевший все, отказался дать показания. Тогда же полиция уличила в проведении пропаганды богослужения по старому стилю священников села Питушка о.Михаила и Евстратия Кирицу. Они были наказаны удержанием месячного жалования.

Главным аргументом Румынской Патриархии в каноническом споре оставалась полицейская травля приверженцев старого стиля. Пытаясь дать религиозным гонениям политическое «обоснование», митрополия провела в 1936 г. ряд публичных мероприятий. «Старостилизм» стал главным вопросом, обсужденным на конференции духовенства Севера Бессарабии в городе Сороки. «Старостилизм», заявил перед аудиторией из 200 священников епископ Хотинский Тит, «пропагандируют агенты, находящиеся на службе коммунизма». В Бельцах съезд священников заключил, что движение стилистов вызвано агитацией русской интеллигенции, а также «бродячих монахов». В села, где на почве внедрения богослужения по новому стилю «имели место тяжкие инциденты», — Албинец, Мустяца, Фундурь, Иленуца, Изворы, Глинжены, Стрымба, Кошены, Сочь, Клочены, Боканы, Обрежа, Бучумены и Старая Сарата решено было направить отряд из 40 «миссионеров».

Однако эти старания не могли изменить очевидного: подавить движение в защиту богослужения по старому стилю митрополит Гурий не смог. Автономистское движение, которому он был обязан своим продвижением, во внешних проявлениях, казалось, сошло на нет. Но само присутствие митрополита-молдаванина во главе Кишиневской епархии препятствовало румынизации клира. С целью «обоснования» его смещения румынские правые с начала 30-х гг. публично обвиняли Гурия в финансовых злоупотреблениях. Более пяти лет митрополит противостоял шантажу. Тем не менее, 11 ноября 1936 г. Синод Румынской церкви «временно» отстранил от его исполнения обязанностей архиепископа Кишиневского. Обвинения, выдвинутые против Гурия Гроссу, остались недоказанными. Хотя юридически он оставался главой епархии до 1938 г„ тем не менее, к ее руководству так и не был возвращен.

Руководить церковными структурами Бессарабии патриарх назначил своего молодого приближенного Ефрема Енэческу. Уважения клира и верующих архиепископ-румын не снискал, прихожане называли его Ефрешкой. При нем Бухарест еще активнее использовал в церковной политике полицию и суд. Новая волна репрессий последовала осенью 1937 г. В это время в Бессарабии вновь активизировалось движение в защиту богослужения по старому стилю. «Движение, — доложил командир Лапушнянского жандармского легиона, — возглавлял лишенный духовного сана священник Владимир Поляков, устроивший молитвенный дом на улице Боюканы, №1. Церковь посещали женщины из предместий [Кишинева] и особенно крестьяне, приезжавшие по воскресеньям и в праздничные дни на рынок. Короткое время спустя наши органы прибегли к закрытию этого очага стилистиской пропаганды, по случаю чего конфисковано большое количество икон и других церковных предметов, пожертвованных верующими. Руководители арестованы и преданы военному судопроизводству». В октябре 1937 г. Борис Бинецкий, Дмитрий Стецкевич и Владимир Поляков за проведение богослужений по старому стилю были преданы суду. Но их последователи продолжали отстаивать свои взгляды. Полгода спустя сигуранца уличила в ведении «панславистской» пропаганды группу прихожанок этих священников. В феврале 1938г. полицией был схвачен монах Кондрицкого монастыря Леон Талмазан, который, переодевшись священником, агитировал верующих за старый стиль. Сигуранца вновь и вновь требовала от митрополии содействия в надзоре над населением и пресечения предпринимаемых приверженцами старого стиля «вылазок с целью русификации».

С установлением в феврале 1938 г. диктатуры короля Карола II и введением чрезвычайного положения национальные гонения были ужесточены. Были закрыты газеты, выходящие на языках национальных меньшинств. Публичное использование любого языка, кроме румынского, власти начали преследовать в судебном порядке. За пропаганду стилизма был арестован вице-председатель «Объединения Русского Меньшинства» адвокат В.Г. Матвиевич. При обыске у него была обнаружена рукопись книги «Как живет русское меньшинство в Румынии». Суду была представлена выписка:«… суровое, жестокое и беспощадное преследование всего русского. До введения военного положения гонение русской церкви несколько ослабело, но затем по предоставлении румынским властям всей власти по охране порядка и тишины гонение усилилось, и снова священники Русского Меньшинства В.Поляков, Борис Бинецкий, Кожухарь, Иванченко, Климович и Стецкевич были преданы уже военному суду по обвинению в совершении у себя на дому службы по старому стилю и на церковно-славянском языке. Суд приговорил каждого из них к тюремному заключению на три месяца». В.Г. Матвиевич был приговорен к четырехмесячному заключению. Синод запретил священникам даже при исповеди разговаривать с прихожанами на любом языке, кроме румынского.

Для русских, украинцев и немалой части бессарабцев других национальностей эта мера была равносильна отлучению от церкви. Митрополия промолчала, но организации церковных традиционалистов высказали протест против гонений на русский язык. «Сир! — обратились 15 апреля 1938 г. к Каролю II писатель Семен Стодульский и его коллеги, — В Кишиневе существует «Общества Гроба Господня», имеющего целью укрепление православия и борьбы с атеизмом. С запретом русского языка невозможно выполнять этот долг, поскольку много населения не владеет хорошо румынским языком». Члены Общества просили разрешить им молиться Богу и наставлять также на славянско-русском языке. Телеграмму с просьбой разрешить им и впредь проводить службу в своих молельных домах на русском языке направила община молокан Бессарабии. «У бухарестских бояр, — заявил после проповеди 82-летний священник Илларион Софронович в Вилкове, — Бог отнял разум, и пришли они с дьявольским законом, запретив богослужение на русском языке, и св. Пасху провели мы в плаче, поскольку полиция шпионила за церковью, и не позволяла служить по-русски». Затем священник обвинил правительство Румынии в потворстве сектантам. Часть богослужения настоятель церкви Петр Корпач провел на русском языке.

Вопреки запрету, проведение богослужений на русском языке оставалось распространенным явлением. В апреле 1938 г. полиция известила Патриархию Румынии о том, что в Аккерманско-Измаильской епархии «не соблюдается распоряжение об использовании [только] румынского языка в церквах и что в большинстве церквей служба проводится на русском языке». В ответ аккерманский епископ Дионисий призвал к распространению языковых гонений и на иные конфессии. «В то время, — заявил он на заседании Синода, — когда православным позволено проводить богослужение только на румынском языке даже в селах с исключительно русским населением, липованам и баптистам разрешено свободно проводить службу на родном языке верующих». Это, отметил епископ далее, ущемляет православную церковь, вследствие чего «во многих местах массы православных русских угрожают покинуть церковь». В том же духе выступил глава Хотинской епархии Тит.

Учитывая информацию, оглашенную ими и советником патриарха священником Константином Дроном, изучавшим ситуацию в Бессарабии, 3 мая 1938 г. Синод постановил: в приходах с русским населением богослужение проводить наполовину на русском, а наполовину — на румынском языке. 19 мая Синод распространил «разъяснение»: «в молдавских приходах богослужение проводить исключительно на румынском языке», так же проводить богослужение в гагаузских приходах, а в приходах с преимущественно славянским населением половину богослужения проводить не на русском, а на славянском языке. Разъяснять Священное писание Синод разрешил на любом языке, понятном населению: румынском, русском, болгарском, гагаузском, албанском. Старообрядцам также было позволено использовать в богослужении славянский (не русский!) язык, но от сектантов власти потребовали использовать устно и письменно только румынский язык. Таким образом, по вопросу об использовании русского языка в богослужении Церковь заняла более гибкую позицию, чем правительство Румынии.

Но это была лишь тактическая уступка. Репрессии против священнослужителей, обвиняемых в «русизме» и «стилизме», продолжались. «В настоящее время, -доложил в июле 1938 г. командир Лапушнянского жандармского легиона, — движение на территории города Кишинева не существует, поскольку отсутствуют проповедники и другие пропагандисты, сторонники старого стиля не ведут никакой деятельности». На деле стилисты продолжали работу подпольно. Подозрительных по части стилизма священников-молдаван Патриархия лишала приходов и заменяла их священниками-румынами. О. Борис Бинецкий не выдержал травли и в феврале 1940 г. вышел из состава церковного клира. Опасаясь нового ареста, уехал в Румынию о. Николай Климович. Но крестьяне-молдаване упорно сохраняли приверженность старому стилю. Отчуждение между клиром и народом нарастало, способствуя распространению сектантства. Духовное насилие дискредитировало Румынскую Патриархию и способствовало расширению влияния старообрядческой Белокриницкой Патриархии, а также баптистов, молокан, иннокентьевиев.

Обоснованно обвиняя в создавшемся положении румынские власти, бессарабские священники переживали кризис Церкви как национальную драму. «Горе нынешнему веку, — уже в начале 30-х гг. восклицал бессарабский протоиерей Митрофан Игнатьев, — для искоренения зла в мире ничего не предпринимается. Этот вопрос никого не интересует, никто и не думает об этом. […] Основания веры и нравственности в молдавском народе пошатнулись. Понятия добра и зла, чести и совести, ответственности, человеколюбия, силы и правды, дерзнем сказать с глубокой душевной скорбью, не лучше и не чище, чем в дохристианском мире».

Термин «бессарабская нация» входил и в церковный обиход. «Уже 15 лет наша [бессарабская] нация взволнована, и общественная жизнь еще не вошла в нормальное русло, — утверждал в 1934 г. дьякон Федор Жереге, — Примарам и другим должностным лицам гражданский закон [точнее, Конституция Румынии 1923 г.] дает повод хулить и чернить Церковь и веру православную. Чего не претерпевают сегодня служители от примаров, жандармов и других чиновников?! Чтобы отличиться перед начальством, они, подобно большевикам, придираются к церковнослужителям и к Церкви».

Несмотря на все меры Митрополии, духовным центром русских верующих оставалась церковь Александро-Невского братства на Армянском кладбище. 15 ноября 1939 г. в этой церкви по случаю ее открытия после ремонта состоялась служба с участием Ефрема Енэческу, префекта Лапушнянского уезда отставного полковника А.Добжанского, примара Кишинева Вл. Кристи, других высших чиновников. Но главное, отметил агент полиции, «присутствовали более 10ОО лиц, большей частью интеллигентов русского происхождения». Что думали эти люди о церковной политике Бухареста, слушая в этой церкви проповеди на румынском языке?

Превращение Кишиневской епархии Русской Православной Церкви в епархию румынскую было осуществлено методами насилия, ценой замены части местного клира на священников-румын. Проповедуя румынизм, официальную идеологию румынского государства, добиваясь исключения русского языка из богослужения и разрыва бессарабских священнослужителей и верующих с Московской Патриархией, Румынская Патриархия вошла в конфликт не только с Русской Православной Церковью, но и с общественностью Бессарабии. Ее сопротивление церковной политике Румынии было массовым и упорным, и оно так и не было сломлено.

Политика эта являлась антиправославной, ибо вносила смуту и раскол в среду священнослужителей и мирян, подрывала целостность и моральный авторитет церкви, способствовала распространению сектантства. Кризис Бессарабской церкви в годы румынской оккупации был частью духовной драмы народа Бессарабии. Провоцируя враждебность к румынской власти даже в аполитичной среде, церковная политика Бухареста расширяла социальную базу Бессарабского освободительного движения.

П.Шорников, книга Бессарабский фронт. 1918-1940гг.

/продолжение следует/